World Art - сайт о кино, сериалах, литературе, аниме, играх, живописи и архитектуре.
         поиск:
в разделе:
  Кино и ТВ    Аниме     Видеоигры     Музыка    Литература    Живопись   Архитектура  Вход в систему    Регистрация  
тип аккаунта: гостевой  

Чарлз Диккенс (Charles Dickens)

Рождественская песнь в прозе (1843)

Книга: Чарльз Диккенс. Рождественские повести
Перевод Т. Озерской
OCR: Кудрявцев Г.Г.





Часть 1


СТРОФА ПЕРВАЯ   

     Начать с того, что Марли был мертв. Сомневаться в этом не  приходилось.
Свидетельство о его  погребении  было  подписано  священником,  причетником,
хозяином  похоронного  бюро  и  старшим  могильщиком.  Оно  было   подписано
Скруджем. А уже если Скрудж прикладывал к какому-либо  документу  руку,  эта
бумага имела на бирже вес.
     Итак, старик Марли был мертв, как гвоздь в притолоке.
     Учтите: я вовсе не утверждаю, будто на собственном опыте убедился,  что
гвоздь, вбитый в притолоку, как-то особенно  мертв,  более  мертв,  чем  все
другие гвозди. Нет, я лично скорее отдал бы предпочтение гвоздю,  вбитому  в
крышку гроба, как наиболее мертвому предмету изо всех скобяных изделий. Но в
этой поговорке сказалась мудрость наших предков, и если  бы  мой  нечестивый
язык посмел переиначить ее, вы были  бы  вправе  сказать,  что  страна  наша
катится в пропасть. А посему да позволено мне будет повторить еще и еще раз:
Марли был мертв, как гвоздь в притолоке.
     Знал ли об этом Скрудж? Разумеется. Как  могло  быть  иначе?  Скрудж  и
Марли были компаньонами  с  незапамятных  времен.  Скрудж  был  единственным
доверенным лицом Марли, его единственным уполномоченным во всех  делах,  его
единственным душеприказчиком, его  единственным  законным  наследником,  его
единственным другом  и  единственным  человеком,  который  проводил  его  на
кладбище. И все же Скрудж был не настолько подавлен этим печальным событием,
чтобы его деловая хватка могла ему изменить, и день похорон своего друга  он
отметил заключением весьма выгодной сделки.
     Вот я упомянул о похоронах Марли, и это возвращает меня к тому, с  чего
я начал. Не могло быть ни малейшего сомнения в том,  что  Марли  мертв.  Это
нужно отчетливо уяснить себе, иначе  не  будет  ничего  необычайного  в  той
истории, которую я  намерен  вам  рассказать.  Ведь  если  бы  нам  не  было
доподлинно известно, что  отец  Гамлета  скончался  еще  задолго  до  начала
представления, то его прогулка ветреной ночью  по  крепостному  валу  вокруг
своего замка едва ли показалась бы нам чем-то сверхъестественным. Во  всяком
случае,  не  более  сверхъестественным,  чем   поведение   любого   пожилого
джентльмена, которому пришла блажь прогуляться в  полночь  в  каком-либо  не
защищенном от ветра месте, ну, скажем, по кладбищу св. Павла, преследуя  при
этом единственную цель - поразить и без того расстроенное воображение сына.
     Скрудж не вымарал имени Марли на  вывеске.  Оно  красовалось  там,  над
дверью конторы, еще годы спустя: СКРУДЖ и МАРЛИ. Фирма была хорошо  известна
под этим названием. И какой-нибудь новичок в  делах,  обращаясь  к  Скруджу,
иногда называл его Скруджем, а иногда - Марли. Скрудж отзывался, как бы  его
ни окликнули. Ему было безразлично.
     Ну и сквалыга же он был, этот Скрудж! Вот уж кто  умел  выжимать  соки,
вытягивать жилы, вколачивать в гроб, загребать, захватывать, заграбастывать,
вымогать... Умел, умел старый греховодник! Это был не  человек,  а  кремень.
Да, он был холоден и тверд, как кремень, и еще никому ни  разу  в  жизни  не
удалось высечь из его каменного сердца  хоть  искру  сострадания.  Скрытный,
замкнутый, одинокий - он прятался как  устрица  в  свою  раковину.  Душевный
холод заморозил изнутри старческие черты его лица, заострил крючковатый нос,
сморщил кожу на щеках, сковал походку, заставил посинеть губы  и  покраснеть
глаза, сделал ледяным его скрипучий голос. И даже его щетинистый подбородок,
редкие волосы и брови, казалось, заиндевели от мороза.  Он  всюду  вносил  с
собой эту леденящую атмосферу. Присутствие Скруджа замораживало его  контору
в летний зной, и он не позволял ей оттаять ни на полградуса даже на  веселых
святках.
     Жара или стужа на дворе - Скруджа это беспокоило мало. Никакое тепло не
могло его обогреть, и никакой мороз его не пробирал. Самый яростный ветер не
мог быть злее Скруджа, самая лютая метель не могла быть столь  жестока,  как
он, самый проливной дождь не был так беспощаден. Непогода ничем не могла его
пронять. Ливень, град, снег могли  похвалиться  только  одним  преимуществом
перед Скруджем - они нередко сходили на землю в щедром изобилии,  а  Скруджу
щедрость была неведома.
     Никто  никогда  не  останавливал  его  на  улице  радостным  возгласом:
"Милейший Скрудж! Как поживаете? Когда  зайдете  меня  проведать?"  Ни  один
нищий не осмеливался протянуть к нему руку за подаянием, ни один ребенок  не
решался спросить у него, который час, и ни разу в жизни ни  единая  душа  не
попросила его указать  дорогу.  Казалось,  даже  собаки,  поводыри  слепцов,
понимали, что он за человек, и,  завидев  его,  спешили  утащить  хозяина  в
первый попавшийся подъезд или в подворотню, а потом  долго  виляли  хвостом,
как бы говоря: "Да по мне, человек без глаз, как ты, хозяин, куда лучше, чем
с дурным глазом".
     А вы думаете, это огорчало Скруджа?  Да  нисколько.  Он  совершал  свой
жизненный путь, сторонясь всех, и те, кто  его  хорошо  знал,  считали,  что
отпугивать малейшее проявление симпатии ему даже как-то сладко.
     И вот однажды - и притом не когда-нибудь, а в самый сочельник, - старик
Скрудж корпел у себя в конторе над счетными книгами. Была  холодная,  унылая
погода, да к тому же еще туман, и  Скрудж  слышал,  как  за  окном  прохожие
сновали взад и вперед, громко топая по тротуару, отдуваясь и колотя себя  по
бокам, чтобы согреться. Городские часы на колокольне только что пробили три,
но становилось уже темно, да в тот день и с утра все  ,  и  огоньки  свечей,
затеплившихся в окнах контор, ложились багровыми мазками  на  темную  завесу
тумана - такую плотную,  что,  казалось,  ее  можно  пощупать  рукой.  Туман
заползал в каждую щель, просачивался в каждую замочную скважину,  и  даже  в
этом тесном дворе дома напротив,  едва  различимые  за  густой  грязно-серой
пеленой, были похожи на призраки. Глядя на клубы  тумана,  спускавшиеся  все
ниже и ниже, скрывая от глаз все предметы, можно  было  подумать,  что  сама
Природа открыла где-то по соседству пивоварню и варит себе пиво к празднику.
     Скрудж держал  дверь  конторы  приотворенной,  дабы  иметь  возможность
приглядывать за своим клерком, который в темной  маленькой  каморке,  вернее
сказать чуланчике, переписывал бумаги. Если у Скруджа  в  камине  угля  было
маловато, то у клерка и того меньше, - казалось, там тлеет один-единственный
уголек. Но клерк не мог подбросить угля, так как Скрудж держал ящик с  углем
у себя в комнате, и стоило клерку  появиться  там  с  каминным  совком,  как
хозяин начинал выражать опасение,  что  придется  ему  расстаться  со  своим
помощником. Поэтому клерк  обмотал  шею  потуже  белым  шерстяным  шарфом  и
попытался  обогреться  у  свечки,  однако,  не   обладая   особенно   пылким
воображением, и тут потерпел неудачу.
     - С наступающим праздником, дядюшка! Желаю вам хорошенько  повеселиться
на святках! - раздался жизнерадостный  возглас.  Это  был  голос  племянника
Скруджа. Молодой человек столь стремительно ворвался в контору, что Скрудж -
не успел поднять голову от бумаг, как племянник уже стоял возле его стола.
     - Вздор! - проворчал Скрудж. - Чепуха!
     Племянник Скруджа так разогрелся, бодро шагая по морозцу, что казалось,
от него пышет жаром, как от печки. Щеки у него  рдели  -  прямо  любо-дорого
смотреть, глаза сверкали, а изо рта валил пар.
     - Это святки - чепуха, дядюшка? - переспросил племянник. - Верно, я вас
не понял!
     - Слыхали! - сказал Скрудж. -  Повеселиться  на  святках!  А  ты-то  по
какому праву хочешь веселиться? Какие у тебя основания для веселья? Или тебе
кажется, что ты еще недостаточно беден?
     - В таком случае, - весело отозвался племянник, - по  какому  праву  вы
так мрачно настроены, дядюшка? Какие у вас основания быть угрюмым?  Или  вам
кажется, что вы еще недостаточно богаты?
     На это Скрудж,  не  успев  приготовить  более  вразумительного  ответа,
повторил свое "вздор" и присовокупил еще "чепуха!".
     - Не ворчите, дядюшка, - сказал племянник.
     - А что мне прикажешь делать. - возразил Скрудж, - ежели я  живу  среди
таких остолопов, как ты? Веселые святки! Веселые святки! Да провались ты  со
своими святками! Что такое святки для таких, как ты? Это  значит,  что  пора
платить по счетам, а денег хоть шаром покати. Пора подводить годовой баланс,
а у тебя из месяца в месяц никаких прибылей, одни убытки, и  хотя  к  твоему
возрасту прибавилась единица, к капиталу не прибавилось ни единого пенни. Да
будь моя воля, - негодующе продолжал Скрудж, - я бы  такого  олуха,  который
бегает и кричит: "Веселые святки! Веселые святки!" - сварил бы живьем вместе
с начинкой для святочного пудинга, а в могилу ему вогнал кол  из  остролиста
*.
     - Дядюшка! - взмолился племянник.
     - Племянник! - отрезал дядюшка. - Справляй свои святки  как  знаешь,  а
мне предоставь справлять их по-своему.
     -  Справлять!  -  воскликнул  племянник.  -  Так  вы  же  их  никак  не
справляете!
     - Тогда не мешай мне о них  забыть.  Много  проку  тебе  было  от  этих
святок! Много проку тебе от них будет!
     - Мало ли есть на свете хороших вещей, от которых мне не было проку,  -
отвечал племянник. - Вот хотя бы и рождественские праздники. Но  все  равно,
помимо благоговения, которое испытываешь  перед  этим  священным  словом,  и
благочестивых воспоминаний, которые неотделимы от него, я всегда  ждал  этих
дней как самых хороших в году. Это радостные дни - дни милосердия,  доброты,
всепрощения. Это единственные дни во всем календаре, когда люди,  словно  по
молчаливому согласию, свободно раскрывают друг другу сердца и видят в  своих
ближних, - даже в неимущих и обездоленных, - таких же людей, как  они  сами,
бредущих одной с ними дорогой к могиле, а не каких-то существ  иной  породы,
которым подобает идти другим путем. А посему, дядюшка, хотя это  верно,  что
на святках у меня еще ни разу не прибавилось ни одной монетки в  кармане,  я
верю, что рождество приносит  мне  добро  и  будет  приносить  добро,  и  да
здравствует рождество!
     Клерк в своем закутке невольно захлопал в ладоши, но  тут  же,  осознав
все неприличие такого поведения, бросился мешать  кочергой  угли  и  погасил
последнюю худосочную искру...
     - Эй, вы! - сказал Скрудж. - Еще один  звук,  и  вы  отпразднуете  ваши
святки где-нибудь в другом месте. А вы, сэр, - обратился он к племяннику,  -
вы, я вижу, краснобай. Удивляюсь, почему вы не в парламенте.
     - Будет вам гневаться, дядюшка! Наведайтесь к нам завтра и отобедайте у
нас.
     Скрудж отвечал, что скорее он наведается к... Да,  так  и  сказал,  без
всякого стеснения, и в заключение добавил еще несколько крепких словечек.
     - Да почему же? - вскричал племянник. - Почему?
     - А почему ты женился? - спросил Скрудж.
     - Влюбился, вот почему.
     - Влюбился! - проворчал Скрудж таким тоном,  словно  услышал  еще  одну
отчаянную нелепость вроде "веселых святок". - Ну, честь имею!
     - Но послушайте, дядюшка, вы  же  и  раньше  не  жаловали  меня  своими
посещениями, зачем же теперь сваливать все на мою женитьбу?
     - Честь имею! - повторил Скрудж.
     - Да я же ничего у вас не прошу, мне ничего от вас не  надобно.  Почему
нам не быть друзьями?
     - Честь имею! - сказал Скрудж.
     - Очень жаль, что вы так непреклонны. Я  ведь  никогда  не  ссорился  с
вами, и никак не пойму, за что вы на меня сердитесь. И все-таки я сделал эту
попытку к  сближению  ради  праздника.  Ну  что  ж,  я  своему  праздничному
настроению не изменю. Итак, желаю вам веселого рождества, дядюшка.
     - Честь имею! - сказал Скрудж.
     - И счастливого Нового года!
     - Честь имею! - повторил Скрудж. И все же племянник,  покидая  контору,
ничем не выразил своей досады. В дверях он задержался, чтобы  принести  свои
поздравления клерку, который  хотя  и  окоченел  от  холода,  тем  не  менее
оказался теплее Скруджа и сердечно отвечал на приветствие.
     - Вот еще один умалишенный! - пробормотал  Скрудж,  подслушавший  ответ
клерка. - Какой-то  жалкий  писец,  с  жалованием  в  пятнадцать  шиллингов,
обремененный женой и детьми, а туда же - толкует о веселых святках! От таких
впору хоть в Бедлам сбежать!
     А бедный умалишенный тем временем, выпустив племянника Скруджа, впустил
новых посетителей. Это были два дородных джентльмена приятной наружности,  в
руках они держали какие-то папки  и  бумаги.  Сняв  шляпы,  они  вступили  в
контору и поклонились Скруджу.
     - Скрудж и Марли, если не ошибаюсь? - спросил один из них, сверившись с
каким-то списком. - Имею я удовольствие разговаривать  с  мистером  Скруджем
или мистером Марли?
     - Мистер Марли уже семь лет как покоится на кладбище, - отвечал Скрудж.
- Он умер в сочельник, ровно семь лет назад.
     - В таком случае, мы не  сомневаемся,  что  щедрость  и  широта  натуры
покойного в равной мере свойственна и пережившему его компаньону, - произнес
один из джентльменов, предъявляя свои документы.
     И он не ошибся, ибо они стоили друг друга,  эти  достойные  компаньоны,
эти родственные души. Услыхав зловещее слово "щедрость", Скрудж  нахмурился,
покачал головой и возвратил посетителю его бумаги.
     - В эти праздничные дни, мистер Скрудж, - продолжал посетитель, беря  с
конторки перо, - более чем когда-либо подобает нам  по  мере  сил  проявлять
заботу о сирых и обездоленных, кои особенно страждут в  такую  суровую  пору
года. Тысячи бедняков терпят нужду в самом необходимом. Сотни тысяч не имеют
крыши над головой.
     - Разве у нас нет острогов? - спросил Скрудж.
     - Острогов? Сколько угодно, - отвечал посетитель, кладя обратно перо.
     - А работные дома? - продолжал Скрудж. - Они действуют по-прежнему?
     - К сожалению, по-прежнему. Хотя, - заметил посетитель, - я был бы  рад
сообщить, что их прикрыли.
     - Значит, и принудительные работы существуют и закон о бедных  остается
в силе?
     - Ни то, ни другое не отменено.
     - А вы  было  напугали  меня,  господа.  Из  ваших  слов  я  готов  был
заключить, что вся эта благая деятельность по каким-то причинам  свелась  на
нет. Рад слышать, что я ошибся.
     - Будучи убежден в том, что все эти законы и учреждения ничего не  дают
ни душе,  ни  телу,  -  возразил  посетитель,  -  мы  решили  провести  сбор
пожертвований в пользу бедняков, чтобы купить им некую толику еды,  питья  и
теплой одежды. Мы избрали для этой цели сочельник именно потому, что  в  эти
дни нужда ощущается особенно остро, а изобилие дает особенно много  радости.
Какую сумму позволите записать от вашего имени?
     - Никакой.
     - Вы хотите жертвовать, не открывая своего имени?
     - Я хочу, чтобы меня оставили в покое, - отрезал  Скрудж.  -  Поскольку
вы, джентльмены, пожелали узнать, чего я хочу, - вот вам  мой  ответ.  Я  не
балую себя  на  праздниках  и  не  имею  средств  баловать  бездельников.  Я
поддерживаю упомянутые учреждения, и это обходится мне недешево. Нуждающиеся
могут обращаться туда.
     - Не все это могут, а иные и не хотят - скорее умрут.
     - Если они предпочитают умирать, тем лучше,  -  сказал  Скрудж.  -  Это
сократит излишек населения. А кроме того, извините, меня это не интересует.
     - Это должно бы вас интересовать.
     - Меня все это совершенно не касается, - сказал Скрудж. - Пусть  каждый
занимается своим делом. У меня, во всяком случае, своих  дел  по  горло.  До
свидания, джентльмены!
     Видя, что настаивать бесполезно, джентльмены удалились, а Скрудж, очень
довольный собой, вернулся к своим прерванным занятиям в необычно веселом для
него настроении.
     Меж тем за окном туман и  мрак  настолько  сгустились,  что  на  улицах
появились факельщики, предлагавшие свои услуги - бежать впереди  экипажей  и
освещать дорогу. Старинная церковная колокольня, чей древний осипший колокол
целыми днями иронически косился на Скруджа из  стрельчатого  оконца,  совсем
скрылась из глаз, и колокол отзванивал часы и  четверти  где-то  в  облаках,
сопровождая каждый удар таким жалобным дребезжащим тремоло,  словно  у  него
зуб на зуб не попадал  от  холода.  А  мороз  все  крепчал.  В  углу  двора,
примыкавшем к главной улице, рабочие чинили газовые трубы и развели  большой
огонь в жаровне, вокруг которой собралась толпа оборванцев и мальчишек.  Они
грели руки над жаровней и не сводили с пылающих углей  зачарованного  взора.
Из водопроводного крана на улице  сочилась  вода,  и  он,  позабытый  всеми,
понемногу обрастал льдом в тоскливом  одиночестве,  пока  не  превратился  в
унылую скользкую глыбу. Газовые лампы  ярко  горели  в  витринах  магазинов,
бросая красноватый отблеск на бледные  лица  прохожих,  а  веточки  и  ягоды
остролиста, украшавшие витрины, потрескивали от жары.  Зеленные  и  курятные
лавки  были  украшены  так  нарядно  и  пышно,  что  превратились  в   нечто
диковинное, сказочное, и невозможно было поверить, будто они имеют  какое-то
касательство к таким обыденным вещам, как купля-продажа.  Лорд-мэр  в  своей
величественной резиденции уже наказывал пяти десяткам поваров и дворецких не
ударить в грязь лицом, дабы он мог встретить праздник как подобает,  и  даже
маленький портняжка, которого он обложил накануне штрафом  за  появление  на
улице в нетрезвом виде и кровожадные намерения, уже  размешивал  у  себя  на
чердаке свой праздничный пудинг, в то время  как  его  тощая  жена  с  тощим
сынишкой побежала покупать говядину.
     Все гуще туман, все крепче мороз! Лютый, пронизывающий холод!  Если  бы
святой Дунстан * вместо раскаленных  щипцов  хватил  сатану  за  нос  этаким
морозцем, вот бы тот взвыл от столь основательного щипка!
     Некий юный обладатель довольно ничтожного носа, к тому же порядком  уже
искусанного прожорливым морозом,  который  вцепился  в  него,  как  голодная
собака  в  кость,  прильнул  к  замочной  скважине  конторы  Скруджа,  желая
прославить рождество, но при первых же звуках святочного гимна:

     Да пошлет вам радость бог.
     Пусть ничто вас не печалит...

     Скрудж так решительно  схватил  линейку,  что  певец  в  страхе  бежал,
оставив замочную скважину во власти любезного Скруджу  тумана  и  еще  более
близкого ему по духу мороза.
     Наконец пришло время закрывать  контору.  Скрудж  с  неохотой  слез  со
своего высокого табурета, подавая этим безмолвный знак изнывавшему в  чулане
клерку, и тот мгновенно задул свечу и надел шляпу.
     - Вы небось завтра вовсе не намерены  являться  на  работу?  -  спросил
Скрудж.
     - Если только это вполне удобно, сэр.
     - Это совсем неудобно, - сказал Скрудж, - и недобросовестно. Но если  я
удержу с вас за это полкроны, вы ведь будете считать себя обиженным, не  так
ли?
     Клерк выдавил некоторое подобие улыбки.
     - Однако, - продолжал Скрудж, - вам не приходит в голову,  что  я  могу
считать себя обиженным, когда плачу вам жалование даром.
     Клерк заметил, что это бывает один раз в году.
     - Довольно слабое оправдание  для  того,  чтобы  каждый  год,  двадцать
пятого декабря, запускать руку в мой карман, - произнес  Скрудж,  застегивая
пальто на все пуговицы. - Но, как видно, вы во что бы  то  ни  стало  хотите
прогулять завтра целый день. Так  извольте  послезавтра  явиться  как  можно
раньше.
     Клерк пообещал явиться как можно раньше, и Скрудж,  продолжая  ворчать,
шагнул за порог. Во мгновение ока контора была заперта, а клерк,  скатившись
раз двадцать - дабы воздать дань сочельнику - по ледяному  склону  Корнхилла
вместе с оравой мальчишек (концы его белого шарфа так и развевались  у  него
за спиной, ведь он не мог позволить себе роскошь иметь пальто),  припустился
со всех ног домой в Кемден-Таун - играть со своими ребятишками в жмурки.
     Скрудж съел свой унылый обед в унылом трактире, где он имел обыкновение
обедать, просмотрел все имевшиеся там газеты и, скоротав остаток вечера  над
приходно-расходной книгой, отправился домой спать. Он проживал  в  квартире,
принадлежавшей когда-то его покойному компаньону. Это была мрачная  анфилада
комнат, занимавшая часть невысокого угрюмого здания  в  глубине  двора.  Дом
этот был построен явно не на месте, и невольно приходило на ум, что когда-то
на заре своей юности он случайно забежал сюда,  играя  с  другими  домами  в
прятки, да так и застрял, не найдя пути обратно. Теперь уж  это  был  весьма
старый дом и весьма мрачный, и, кроме Скруджа, в нем никто  не  жил,  а  все
остальные помещения сдавались внаем под конторы. Во дворе была такая темень,
что даже Скрудж, знавший там  каждый  булыжник,  принужден  был  пробираться
ощупью, а в черной подворотне дома клубился такой густой туман и лежал такой
толстый слой инея, словно сам злой дух непогоды  сидел  там,  погруженный  в
тяжелое раздумье.
     И вот. Достоверно известно, что в дверном молотке, висевшем  у  входных
дверей, не было  ничего  примечательного,  если  не  считать  его  непомерно
больших размеров. Неоспоримым остается и тот факт,  что  Скрудж  видел  этот
молоток ежеутренне и ежевечерне с того самого  дня,  как  поселился  в  этом
доме. Не подлежит сомнению и  то,  что  Скрудж  отнюдь  не  мог  похвалиться
особенно живой фантазией. Она у него работала не лучше, а  пожалуй,  даже  и
хуже, чем у любого лондонца,  не  исключая  даже  (а  это  сильно  сказано!)
городских советников, олдерменов и членов гильдии. Необходимо заметить  еще,
что Скрудж, упомянув днем о своем компаньоне, скончавшемся семь  лет  назад,
больше ни разу не  вспомнил  о  покойном.  А  теперь  пусть  мне  кто-нибудь
объяснит, как могло случиться, что Скрудж, вставив ключ в замочную скважину,
внезапно увидел перед  собой  не  колотушку,  которая,  кстати  сказать,  не
подверглась за это время решительно никаким изменениям, а лицо Марли.
     Лицо Марли, оно не утопало в непроницаемом  мраке,  как  все  остальные
предметы во дворе, а напротив того - излучало призрачный  свет,  совсем  как
гнилой омар в темном погребе. Оно не выражало ни ярости, ни гнева, а взирало
на Скруджа совершенно так же, как смотрел на него покойный Марли при  жизни,
сдвинув свои бесцветные очки на бледный, как у мертвеца, лоб. Только  волосы
как-то странно шевелились, словно на них веяло  жаром  из  горячей  печи,  а
широко раскрытые глаза смотрели совершенно неподвижно, и это в  сочетании  с
трупным цветом лица внушало  ужас.  И  все  же  не  столько  самый  вид  или
выражение этого лица было ужасно, сколько что-то другое, что было как бы вне
его.
     Скрудж во все глаза  уставился  на  это  диво,  и  лицо  Марли  тут  же
превратилось в дверной молоток.
     Мы бы покривили душой, сказав, что Скрудж не был поражен и по  жилам  у
него не пробежал тот холодок, которого он не ощущал с малолетства. Но  после
минутного колебания он снова решительно  взялся  за  ключ,  повернул  его  в
замке, вошел в дом и зажег свечу.
     Правда, он помедлил немного, прежде чем захлопнуть за  собой  дверь,  и
даже с опаской заглянул за нее, словно боясь увидеть косицу Марли,  торчащую
сквозь дверь на лестницу. Но на двери не было ничего, кроме винтов  и  гаек,
на которых держался молоток, и, пробормотав: "Тьфу ты, пропасть!", Скрудж  с
треском захлопнул дверь.
     Стук двери прокатился по дому, подобно раскату грома, и каждая  комната
верхнего этажа и каждая бочка внизу, в погребе виноторговца,  отозвалась  на
него разноголосым эхом. Но Скрудж был не из тех, кого это может запугать. Он
запер дверь на задвижку и начал не спеша подниматься по  лестнице,  оправляя
по дороге свечу.
     Вам знакомы эти просторные старые лестницы? Так и кажется, что  по  ним
можно проехаться в карете шестерней и протащить что угодно. И разве  в  этом
отношении они не напоминают  слегка  наш  новый  парламент?  Ну,  а  по  той
лестнице могло бы пройти целое погребальное шествие, и если бы даже  кому-то
пришла охота поставить катафалк поперек, оглоблями - к стене, дверцами  -  к
перилам, и тогда на лестнице осталось бы еще достаточно свободного места.
     Не это ли  послужило  причиной  того,  что  Скруджу  почудилось,  будто
впереди него по лестнице сами собой движутся в полумраке  похоронные  дроги?
Чтобы как следует осветить такую лестницу, не хватило бы и полдюжины газовых
фонарей, так что вам нетрудно себе представить, в какой мере одинокая  свеча
Скруджа могла рассеять мрак.
     Но Скрудж на это плевать хотел и двинулся дальше вверх по лестнице.  За
темноту денег не платят, и потому Скрудж ничего не имел против темноты.  Все
же, прежде чем захлопнуть за собой  тяжелую  дверь  своей  квартиры,  Скрудж
прошелся по  комнатам,  чтобы  удостовериться,  что  все  в  порядке.  И  не
удивительно - лицо покойного Марли все еще стояло у него перед глазами.
     Гостиная, спальня, кладовая. Везде все как следует быть. Под  столом  -
никого, под диваном - никого, в камине тлеет скупой огонек,  миска  и  ложка
ждут на столе, кастрюлька с жидкой овсянкой (коей Скрудж пользовал  себя  на
ночь от простуды) - на полочке в очаге. Под кроватью -  никого,  в  шкафу  -
никого, в халате, висевшем на стене и имевшем какой-то подозрительный вид, -
тоже никого. В кладовой все на месте: ржавые каминные решетки,  пара  старых
башмаков, две корзины для рыбы, трехногий умывальник и кочерга.
     Удовлетворившись осмотром, Скрудж  запер  дверь  в  квартиру  -  запер,
заметьте, на два оборота ключа, что вовсе не входило в его привычки. Оградив
себя таким образом от всяких неожиданностей, он снял галстук,  надел  халат,
ночной колпак и домашние туфли и сел у камина похлебать овсянки.
     Огонь в очаге еле теплился - мало проку было от него в  такую  холодную
ночь. Скруджу пришлось придвинуться вплотную к решетке и низко нагнуться над
огнем, чтобы ощутить слабое дыхание тепла  от  этой  жалкой  горстки  углей.
Камин  был  старый-престарый,  сложенный  в  незапамятные  времена  каким-то
голландским  купцом  и  облицованный  диковинными  голландскими   изразцами,
изображавшими сцены из священного писания. Здесь были Каины и Авели,  дочери
фараона и царицы Савские, Авраамы и Валтасары, ангелы, сходящие на землю  на
облаках, похожих на перины, и апостолы, пускающиеся в  морское  плавание  на
посудинах, напоминающих соусники, - словом, сотни фигур,  которые  могли  бы
занять мысли Скруджа. Однако нет - лицо  Марли,  умершего  семь  лет  назад,
возникло вдруг перед ним, ожившее вновь,  как  некогда  жезл  пророка  *,  и
заслонило все остальное. И на какой бы изразец Скрудж ни глянул,  на  каждом
тотчас отчетливо выступала голова Марли - так, словно на гладкой поверхности
изразцов  не  было  вовсе  никаких  изображений,  во   зато   она   обладала
способностью воссоздавать образы из обрывков мыслей, беспорядочно мелькавших
в его мозгу.
     - Чепуха! - проворчал Скрудж и принялся  шагать  по  комнате.  Пройдясь
несколько раз из угла в угол, он снова сел  на  стул  и  откинул  голову  на
спинку.  Тут  взгляд  его  случайно  упал  на  колокольчик.   Этот   старый,
давным-давно ставший ненужным колокольчик был, с какой-то  никому  неведомой
целью, повешен когда-то в комнате и соединен с одним из  помещений  верхнего
этажа. С безграничным изумлением  и  чувством  неизъяснимого  страха  Скрудж
заметил  вдруг,  что  колокольчик   начинает   раскачиваться.   Сначала   он
раскачивался еде заметно, и  звона  почти  не  было  слышно,  но  вскоре  он
зазвонил громко, и ему начали вторить все колокольчики в доме.
     Звон  длился,  вероятно,  не  больше  минуты,  но  Скруджу  эта  минута
показалась вечностью. Потом колокольчики смолкли  так  же  внезапно,  как  и
зазвонили, - все разом. И тотчас откуда-то снизу донеслось бряцание железа -
словно в погребе кто-то волочил по бочкам  тяжелую  цепь.  Невольно  Скруджу
припомнились рассказы о том, что, когда в домах появляются  привидения,  они
обычно влачат за собой цепи.
     Тут дверь погреба распахнулась с таким грохотом, словно  выстрелили  из
пушки, и звон цепей стал доноситься еще явственнее. Вот он послышался уже на
лестнице и начал приближаться к квартире Скруджа.
     - Все равно вздор! - молвил Скрудж. - Не верю я в привидения.
     Однако он изменился в лице, когда увидел одно из них прямо перед собой.
Без малейшей задержки привидение проникло в комнату через запертую  дверь  и
остановилось перед Скруджем. И в ту же секунду пламя, совсем было угасшее  в
очаге, вдруг ярко вспыхнуло, словно хотело воскликнуть: "Я узнаю его! Это  -
Дух Марли!" - и снова померкло.
     Да, это было его лицо. Лицо Марли. Да, это был Марли, со своей косицей,
в своей неизменной жилетке, панталонах в  обтяжку  и  сапогах.  Кисточки  на
сапогах торчали, волосы на голове  торчали,  косица  торчала,  полы  сюртука
оттопыривались. Длинная цепь опоясывала его и волочилась за ним по  полу  на
манер хвоста. Она была составлена (Скрудж отлично ее рассмотрел) из  ключей,
висячих, замков, копилок,  документов,  гроссбухов  и  тяжелых  кошельков  с
железными застежками. Тело призрака было  совершенно  прозрачно,  и  Скрудж,
разглядывая его спереди, отчетливо видел сквозь жилетку две  пуговицы  сзади
на сюртуке.
     Скруджу не раз приходилось слышать, что у Марли нет сердца, но  до  той
минуты он никогда этому не верил.
     Да он и теперь не мог  этому  поверить,  хотя  снова  и  снова  сверлил
глазами призрак и ясно видел, что он стоит перед ним, и отчетливо ощущал  на
себе его мертвящий взгляд. Он разглядел даже, из какой  ткани  сшит  платок,
которым была окутана голова и шея призрака, и подумал, что такого платка  он
никогда не видал у покойного Марли. И  все  же  он  не  хотел  верить  своим
глазам.
     - Что это значит? - произнес Скрудж язвительно и холодно, как всегда. -
Что вам от меня надобно?
     - Очень многое. - Не могло быть ни малейшего сомнения в  том,  что  это
голос Марли.
     - Кто вы такой?
     - Спроси лучше, кем я был?
     - Кем же вы были в таком случае? - спросил Скрудж, повысив голос. - Для
привидения вы слишком приве... разборчивы. - Он хотел сказать  привередливы,
но побоялся, что это будет смахивать на каламбур.
     - При жизни я был твоим компаньоном, Джейкобом Марли.
     - Не хотите ли вы... Не можете ли вы  присесть?  -  спросил  Скрудж,  с
сомнением вглядываясь в духа.
     - Могу.
     - Так сядьте.
     Задавая свой вопрос, Скрудж не был уверен в том, что такое  бестелесное
существо в состоянии  занимать  кресло,  и  опасался,  как  бы  не  возникла
необходимость в довольно щекотливых разъяснениях. Но призрак как ни в чем не
бывало уселся в кресло по другую сторону камина. Казалось,  это  было  самое
привычное для него дело.
     - Ты не веришь в меня, - заметил призрак.
     - Нет, не верю, - сказал Скрудж.
     - Что же, помимо  свидетельства  твоих  собственных  чувств,  могло  бы
убедить тебя в том, что я существую?
     - Не знаю.
     - Почему же ты не хочешь верить своим глазам и ушам?
     - Потому что любой пустяк воздействует на них, - сказал Скрудж. -  Чуть
что неладно с пищеварением, и им уже нельзя доверять. Может быть,  вы  вовсе
не вы, а непереваренный кусок говядины, или лишняя капля горчицы, или ломтик
сыра, или непрожаренная картофелина. Может быть, вы явились  не  из  царства
духов, а из духовки, почем я знаю!
     Скрудж был не очень-то большой  остряк  по  природе,  а  сейчас  ему  и
подавно было не до шуток, однако он  пытался  острить,  чтобы  хоть  немного
развеять страх и направить свои мысли на другое, так как, сказать по правде,
от голоса призрака у него кровь стыла в жилах.
     Сидеть молча, уставясь в эти неподвижные, остекленелые  глаза,  -  нет,
черт побери, Скрудж чувствовал, что он этой пытки не вынесет! И кроме  всего
прочего, было что-то невыразимо жуткое  в  загробной  атмосфере,  окружавшей
призрака. Не то, чтоб Скрудж сам не ощущал, но он ясно  видел,  что  призрак
принес ее с собой, ибо, хотя тот и сидел совершенно неподвижно, волосы, полы
его сюртука и кисточки на сапогах все время шевелились, словно на них дышало
жаром из какой-то адской огненной печи.
     - Видите вы эту зубочистку? - спросил  Скрудж,  переходя  со  страху  в
наступление и пытаясь хотя бы на миг отвратить от  себя  каменно-неподвижный
взгляд призрака.
     - Вижу, - промолвило привидение.
     - Да вы же не смотрите на нее, - сказал Скрудж.
     - Не смотрю, но вижу, - был ответ.
     - Так вот, - молвил Скрудж. - Достаточно мне ее  проглотить,  чтобы  до
конца дней моих меня преследовали злые духи, созданные моим же воображением.
Словом, все это вздор! Вздор и вздор!
     При этих словах призрак испустил вдруг такой страшный вопль и  принялся
так неистово и жутко греметь цепями,  что  Скрудж  вцепился  в  стул,  боясь
свалиться без чувств. Но и это было еще ничто по  сравнению  с  тем  ужасом,
который объял его, когда призрак вдруг размотал свой головной платок  (можно
было подумать, что ему стало жарко!) и у него отвалилась челюсть.
     Заломив руки, Скрудж упал на колени.
     - Пощади! - взмолился он. - Ужасное видение, зачем ты мучаешь меня!
     - Суетный ум! - отвечал призрак. - Веришь ты теперь в меня или нет?
     - Верю, - воскликнул Скрудж. - Как уж тут не верить! Но зачем вы, духи,
блуждаете по земле, и зачем ты явился мне?
     - Душа, заключенная в каждом человеке, -  возразил  призрак,  -  должна
общаться с людьми и, повсюду следуя за ними, соучаствовать в  их  судьбе.  А
тот, кто не исполнил этого при жизни,  обречен  мыкаться  после  смерти.  Он
осужден колесить по свету и - о, горе мне! - взирать на  радости  и  горести
людские, разделить которые он уже не властен, а когда-то мог  бы  -  себе  и
другим на радость.
     И тут из груди призрака снова  исторгся  вопль,  и  он  опять  загремел
цепями и стал ломать свои бестелесные руки.
     - Ты в цепях? - пролепетал Скрудж, дрожа. - Скажи мне - почему?
     - Я ношу цепь, которую сам сковал себе при жизни, - отвечал призрак.  -
Я ковал ее звено за звеном и ярд за ярдом. Я опоясался ею по доброй  воле  и
по доброй воле ее ношу. Разве вид этой цепи не знаком тебе?
     Скруджа все сильнее пробирала дрожь.
     - Быть может, - продолжал призрак, - тебе хочется узнать  вес  и  длину
цепи, которую таскаешь ты сам? В некий сочельник семь  лет  назад  она  была
ничуть не короче этой и весила не меньше. А ты ведь  немало  потрудился  над
нею с той поры. Теперь это надежная, увесистая цепь!
     Скрудж глянул себе под ноги, ожидая увидеть обвивавшую их железную цепь
ярдов сто длиной, но ничего не увидел.
     - Джейкоб! - взмолился  он.  -  Джейкоб  Марли,  старина!  Поговорим  о
чем-нибудь другом! Утешь, успокой меня, Джейкоб!
     - Я не приношу утешения, Эбинизер Скрудж!  -  отвечал  призрак.  -  Оно
исходит из иных сфер. Другие вестники приносят его и людям другого сорта.  И
открыть тебе все то, что мне бы хотелось, я тоже  не  могу.  Очень  немногое
дозволено мне. Я не смею отдыхать, не смею медлить, не смею  останавливаться
нигде. При жизни мой дух никогда не улетал за тесные пределы нашей конторы -
слышишь ли ты меня! - никогда не  блуждал  за  стенами  этой  норы  -  нашей
меняльной лавки, - и годы долгих, изнурительных странствий ждут меня теперь.
     Скрудж, когда на него нападало раздумье, имел привычку засовывать  руки
в карманы панталон. Размышляя над словами призрака, он и  сейчас  машинально
сунул руки в карманы, не вставая с колен и не подымая глаз.
     - Ты, должно быть, странствуешь не  спеша,  Джейкоб,  -  почтительно  и
смиренно, хотя и деловито заметил Скрудж.
     - Не спеша! - фыркнул призрак.
     - Семь лет как ты мертвец, - размышлял Скрудж. - И все время в пути!
     - Все время, - повторил призрак. - И ни минуты отдыха, ни минуты покоя.
Непрестанные угрызения совести.
     - И быстро ты передвигаешься? - поинтересовался Скрудж.
     - На крыльях ветра, - отвечал призрак.
     - За семь лет ты должен был покрыть  порядочное  расстояние,  -  сказал
Скрудж.
     Услыхав эти  слова,  призрак  снова  испустил  ужасающий  вопль  и  так
неистово загремел цепями,  тревожа  мертвое  безмолвие  ночи,  что  постовой
полисмен  имел  бы  полное  основание  привлечь  его  к  ответственности  за
нарушение общественной тишины и порядка.
     - О раб своих пороков и страстей! - вскричало привидение.  -  Не  знать
того, что  столетия  неустанного  труда  душ  бессмертных  должны  кануть  в
вечность,   прежде   чем   осуществится   все   добро,   которому   надлежит
восторжествовать на земле! Не знать  того,  что  каждая  христианская  душа,
творя добро, пусть на самом  скромном  поприще,  найдет  свою  земную  жизнь
слишком быстротечной для безграничных возможностей добра! Не знать того, что
даже веками раскаяния  нельзя  возместить  упущенную  на  земле  возможность
сотворить доброе дело. А я не знал! Не знал!
     - Но ты же всегда хорошо вел свои дела, Джейкоб, - пробормотал  Скрудж,
который уже начал применять его слова к себе.
     - Дела! - вскричал призрак, снова заламывая руки. - Забота о ближнем  -
вот что должно было стать моим делом. Общественное благо  -  вот  к  чему  я
должен был стремиться. Милосердие, сострадание, щедрость, вот на что  должен
был я направить свою деятельность. А занятия коммерцией  -  это  лишь  капля
воды в безбрежном океане предначертанных нам дел.
     И призрак потряс цепью, словно в ней-то  и  крылась  причина  всех  его
бесплодных сожалений, а затем грохнул ею об пол.
     - В эти дни, когда год уже на исходе,  я  страдаю  особенно  сильно,  -
промолвило привидение. - О, почему, проходя в толпе ближних своих, я опускал
глаза долу и ни разу не поднял  их  к  той  благословенной  звезде,  которая
направила стопы волхвов к убогому крову. Ведь сияние ее могло бы  указать  и
мне путь к хижине бедняка.
     У Скруджа уже зуб на зуб не попадал - он был чрезвычайно  напуган  тем,
что призрак все больше и больше приходит в волнение.
     - Внемли мне! - вскричал призрак. - Мое время истекает.
     - Я внемлю, - сказал Скрудж, - но пожалей меня. Джейкоб, не  изъясняйся
так возвышенно. Прошу тебя, говори попроще!
     - Как случилось, что я предстал пред тобой, в облике, доступном  твоему
зрению, - я тебе не открою. Незримый, я сидел возле тебя день за днем.
     Открытие было не из приятных. Скруджа опять затрясло как в лихорадке, и
он отер выступавший на лбу холодный пот.
     - И, поверь мне, это была не легкая часть  моего  искуса,  -  продолжал
призрак. - И я прибыл сюда этой ночью, дабы возвестить тебе,  что  для  тебя
еще не все потеряно. Ты еще можешь избежать моей  участи,  Эбинизер,  ибо  я
похлопотал за тебя.
     - Ты всегда был мне другом, - сказал- Скрудж. - Благодарю тебя.
     - Тебя посетят, - продолжал призрак, - еще три Духа.
     Теперь и у Скруджа отвисла челюсть.
     - Уж не об этом ли ты похлопотал, Джейкоб, не в этом ли моя надежда?  -
спросил он упавшим голосом.
     - В этом.
     - Тогда... тогда, может, лучше не надо, - сказал Скрудж.
     - Если эти Духи не явятся тебе, ты пойдешь по  моим  стопам,  -  сказал
призрак. -  Итак,  ожидай  первого  Духа  завтра,  как  только  пробьет  Час
Пополуночи.
     - А не могут ли они прийти все сразу, Джейкоб? - робко спросил  Скрудж.
- Чтобы уж поскорее с этим покончить?
     - Ожидай второго на следующую ночь в тот же час. Ожидай третьего  -  на
третьи сутки в полночь, с последнем ударом часов. А  со  мной  тебе  уже  не
суждено больше встретиться. Но смотри, для своего же  блага  запомни  твердо
все, что произошло с тобой сегодня.
     Промолвив это, дух Марли взял со стола свой платок и снова  обмотал  им
голову. Скрудж догадался об этом, услыхав, как лязгнули зубы призрака, когда
подтянутая платком челюсть стала на место. Тут он осмелился поднять глаза  и
увидел, что его потусторонний пришелец стоит перед ним, вытянувшись во  весь
рост и перекинув цепь через руку на манер шлейфа. Призрак начал  пятиться  к
окну, и одновременно с этим рама окна стала потихоньку подыматься. С  каждым
его шагом она подымалась все выше и выше, и когда он достиг  окна,  оно  уже
было открыто.
     Призрак поманил Скруджа к себе, и тот  повиновался.  Когда  между  ними
оставалось не более двух шагов, призрак предостерегающе поднял руку.  Скрудж
остановился.
     Он остановился не столько из покорности, сколько от изумления и страха.
Ибо как только рука призрака поднялась вверх, до Скруджа донеслись  какие-то
неясные звуки: смутные и бессвязные, но  невыразимо  жалобные  причитания  и
стоны, тяжкие вздохи раскаяния и горьких сожалений. Призрак прислушивался  к
ним с минуту, а затем присоединил свой голос к жалобному  хору  и,  воспарив
над землей, растаял во мраке морозной ночи за окном.
     Любопытство пересилило страх,  и  Скрудж  тоже  приблизился  к  окну  и
выглянул наружу.
     Он увидел сонмы  привидений.  С  жалобными  воплями  и  стенаниями  они
беспокойно носились по воздуху туда и сюда, и все, подобно духу Марли,  были
в цепях. Не было ни единого призрака, не отягощенного  цепью,  но  некоторых
(как видно, членов  некоего  дурного  правительства)  сковывала  одна  цепь.
Многих Скрудж хорошо знал при жизни, а с одним  пожилым  призраком  в  белой
жилетке был когда-то даже  на  короткой  ноге.  Этот  призрак,  к  щиколотке
которого был прикован несгораемый шкаф чудовищных размеров, жалобно  сетовал
на то, что лишен возможности помочь бедной женщине, сидевшей с младенцем  на
руках на ступеньках крыльца. Да и всем этим духам явно хотелось вмешаться  в
дела смертных и принести добро, но они уже утратили эту возможность  навеки,
и именно это и было причиной их терзаний.
     Туман ли поглотил призраки, или они сами превратились в туман -  Скрудж
так и не понял. Только они растаяли сразу, как и  их  призрачные  голоса,  и
опять ночь  была  как  ночь,  и  все  стало  совсем  как  прежде,  когда  он
возвращался к себе домой.
     Скрудж затворил окно и обследовал дверь, через которую  проник  к  нему
призрак Марли. Она была по-прежнему заперта на два оборота ключа, - ведь  он
сам ее запер, - и все засовы были  в  порядке.  Скрудж  хотел  было  сказать
"чепуха!", но осекся на первом же слоге. И то ли от  усталости  и  пережитых
волнений, то ли от разговора с призраком, который навеял на  него  тоску,  а
быть может и от соприкосновения с Потусторонним Миром или,  наконец,  просто
от того, что час был поздний, но только Скрудж вдруг почувствовал,  что  его
нестерпимо клонит ко сну. Не раздеваясь, он повалился на  постель  и  тотчас
заснул как убитый.
весь текст сразу | следующая часть -->


Чарлз Диккенс, «Рождественская песнь в прозе», часть:  









Реклама на сайте | По вопросам обращайтесь на info@world-art.ru

Основные темы: фильмы и сериалы | компьютерные игры и видеоигры | аниме и манга | литература | живопись | архитектура

Материалы сайта предназначены для лиц 18 лет и старше.
Права на оригинальные тексты, а также на подбор и расположение материалов принадлежат www.world-art.ru, © 2003-2014

Почему происходит преждевременная эякуляция.

Rambler's Top100