ГЛАВА VI


     Как мы, попали в Ганновер. - О том, что делают за границей лучше, чем у
нас.  -  Разоблачение  одной  тайны.  -   "Коренной  француз"   как  предмет
развлечений. -  Отцовские  чувства Гарриса.  -  Искусство поливать улицы.  -
Патриотизм Джорджа. - Что Гаррис должен был сделать. -  Что Гаррис сделал. -
Мы спасаем Гаррису жизнь. - Город, в котором не спят. - Извозчичья лошадь  с
критическими наклонностями.

     Мы прибыли в Гамбург  в пятницу  после тихого и ничем не замечательного
морского переезда, а из Гамбурга отправились в Берлин через Ганновер.
     Это не совсем прямой путь, но как мы там очутились  -  я могу объяснить
не иначе как негр объяснял судье, каким образом он попал в курятник пастора.
     - Да, сэр. Полисмен говорит правду. Я там был, сэр.
     - А,  так вы  это признаете? Как же  вы объясните, что вы там делали  в
двенадцать часов ночи?
     -  Я  только что хотел  рассказать, сэр.  Я пошел  к масса  Джордану  с
дынями,  сэр;  в мешке были дыни, сэр.  И масса Джордан  был очень ласков  и
пригласил меня зайти, сэр.
     - Ну?
     - Да, сэр. Масса Джордан  - очень хороший господин, сэр. И мы  сидели и
сидели, и говорили и говорили...
     -  Очень может быть; но  я хотел бы знать, что  вы делали в  пасторском
курятнике?
     - Я это и хочу  рассказать, сэр.  Было очень поздно, когда  я  вышел от
массы Джордана; вот я и говорю себе:
     "Смелее, Юлиус!.. Потому  что  будет история с твоей бабой". Она у меня
женщина разговорчивая, сэр, и...
     - Да,  но забудьте о  ней,  пожалуйста; в этом  городе кроме вашей жены
есть еще очень разговорчивые люди. Ну-с, как же вы попали к пастору? Его дом
за полмили в стороне от пути к вашему.
     - Вот это я и хочу объяснить, сэр!
     - Очень рад слышать. Но как же вы объясните?
     - Вот я об этом и думаю. Я, кажется, заблудился, сэр.
     Так и мы "заблудились" немножко.
     Ганновер  производит  первое  впечатление  вовсе  не   интересное,   но
постепенно оно меняется.  В  нем,  собственно, два города:  широкие  улицы с
новейшими  постройками  и  роскошными  садами,  а  рядом средневековые узкие
переулки с нависшими над  ними  фахверковыми постройками. Здесь можно видеть
за  низкими  каменными  арками  широкие  дворы,  окруженные  галереями,  где
раздавался когда-то топот породистых коней и теснились запряженные шестерней
коляски в ожидании богатого владельца и его нарядной жены;  но теперь в этих
дворах  копошатся  только  дети  и  цыплята,  а  на многочисленных  балконах
проветривают старую одежду.
     В Ганновере чувствуется какая-то английская атмосфера. В особенности по
воскресеньям,  когда  магазины  закрыты,   а  колокола   звонят  -  невольно
вспоминаешь ясное лондонское воскресенье.
     Если бы это впечатление испытал я один, то приписал бы его фантазии, но
даже Джордж поддался  такому же чувству: когда мы с Гаррисом вернулись после
завтрака с маленькой прогулки, то нашли  его сидящим в самом удобном кресле,
в курительной комнате: он сладко дремал.
     - Хотя я не особенный патриот, но признаю, что в английском воскресенье
есть  что-то  привлекательное! - заметил  Гаррис. - И как новое поколение ни
восстает против старого обычая, а жаль было бы с ним расстаться.
     С этими словами он присел  на один  край дивана, я на  другой  -  и  мы
устроились поудобнее, чтобы составить компанию Джорджу.
     Говорят, в Ганновере можно выучиться самому лучшему немецкому языку. Но
неудобство заключается в том, что за пределами Ганновера никто этого "самого
лучшего"  немецкого   языка   не  понимает.  Остается  или  говорить  хорошо
по-немецки   и  жить   всегда  в  Ганновере,  или   же  говорить   плохо   и
путешествовать. Германия  так  долго  была разделена на  отдельные крошечные
государства,  что   образовалось  множество  диалектов.   Немцы  из  Познани
принуждены  разговаривать  с   немцами  из   Вюртемберга  по-французски  или
по-английски;  и  молодые  англичанки, которые  за  большие деньги научились
немецкому  языку в Вестфалии,  глубоко огорчают  своих  родителей,  когда не
могут понять ни слова из того, что им говорят в Мекленбурге.
     Правда, иностранец, свободно говорящий по-английски, тоже  затруднится,
если  ему  придется  объясняться в  Йоркширских  деревнях  или  в  беднейших
трущобах  Лондона, но этого сравнивать нельзя:  в  Германии каждая провинция
выработала особенное наречие, на котором говорят не  только простые люди, но
которым гордится  интеллигенция.  В Баварии  человек из  образованной  круга
признает, что  северное наречие правильнее и чище  но, тем не  менее,  будет
учить своих детей только родному южному.
     В следующем столетии немцы, вероятно, разрешат этот вопрос тем, что все
будут говорить  по-английски.  В настоящее  время в  Германии  почти  каждый
мальчик и девочка, даже из  среднего класса, говорят по-английски; и не будь
наше произношение так деспотически своеобразно, нет сомнения, что английский
язык стал бы всемирным в течение нескольких лет. Все иностранцы признают его
самым легким  для теоретического  изучения. Немцы, у которых каждое слово  в
каждой  фразе зависит по меньшей мере от четырех различных  правил, уверяют,
что у  англичан грамматики вовсе нет.  В  сущности, она есть;  только  ее, к
сожалению, признают не все англичане и этим поддерживают мнение иностранцев.
Последних  еще  затрудняет,  кроме  зубодробительного   произношения,   наше
правописание:  оно  действительно  изобретено,  кажется,  для   того,  чтобы
осаживать самоуверенность иностранцев, а то они изучали бы английский язык в
один год.
     Иностранцы  изучают  языки не  по-нашему;  оканчивая  среднюю  школу  в
возрасте около пятнадцати лет, они могут свободно говорить на чужом языке; а
у нас придерживаются правила - узнать  как можно меньше,  потратив на ученье
как  можно больше времени и денег. В конце концов, мальчик, окончивший у нас
хорошую среднюю школу, может медленно и с трудом разговаривать с французом о
его садовницах  и  тетках  (что  несколько  неестественно  для  человека,  у
которого нет ни  тех, ни других); в лучшем случае он может  с  осторожностью
делать замечания о погоде и времени, а также  назвать неправильные глаголы и
исключения.   Только  кому   же   интересно   слушать  примеры   собственных
неправильных глаголов и исключений из уст английского юноши?
     Это объясняется тем, что в девяти случаях из десяти французский язык  у
нас преподают по  учебнику, написанному когда-то одним французом  в насмешку
над нашим  обществом. Он комически  изобразил, как  разговаривают  англичане
по-французски, и предложил свою рукопись одному  из издателей в Лондоне, где
тогда жил.  Издатель был человек проницательный, он прочел работу до конца и
послал за автором.
     - Это  написано очень остроумно! - сказал он  французу.  - Я смеялся  в
некоторых местах до слез.
     - Мне очень приятно  слышать такой отзыв, - отвечал автор. - Я старался
быть правдивым и не доходить до ненужных оскорблений.
     -  Очень, очень  остроумно!  - продолжал издатель. - Но  печатать такую
вещь как сатиру - невозможно.
     Лицо француза вытянулось.
     -  Видите ли, вашего юмора большинство читателей не  поймет: его сочтут
вычурным  и искусственным; поймут только  умные  люди, но эту часть  публики
нельзя принимать в расчет.  А у меня  явилась вот  какая мысль! - И издатель
оглянулся,  чтобы  убедиться,  одни  ли они  в  комнате; затем  наклонился к
французу  и продолжал шепотом: - Издадим это как серьезный труд, как учебник
французского языка!
     Автор смотрел, широко раскрыв глаза, остолбенев от удивления.
     - Я знаю  вкус среднего английского  учителя, - продолжал  издатель,  -
такой  учебник будет совершенно  согласовываться с его способом обучения! Он
никогда не найдет  ничего  более  бессмысленного  и более  бесполезного. Ему
останется только потирать руки от удовольствия.
     Автор  решился принести  искусство  в  жертву  наживе и согласился. Они
только переменили заглавие, приложили словарь и напечатали книжку целиком.
     Результаты  известны каждому школьнику: этот учебник составляет  основу
нашего филологического образования. Его незаменимость исчезнет только тогда,
когда изобретут что-нибудь еще менее подходящее.
     А для того, чтобы  мальчики не  научились языку  каким-нибудь случайным
образом,  у  нас  приставляют  к  ним  "коренного  француза";  свойства  его
следующие: он родом  из  Бельгии (хотя свободно болтает  по-французски),  не
способен  никого  на  свете ничему научить  и одарен несколькими комическими
чертами.  С такими данными он являет собой мишень для шуток и шалостей среди
монотонного ученья; его два-три урока  в неделю делаются клоунадой,  которую
ученики ждут  с  большим удовольствием. А когда через несколько лет родители
едут с мальчиком в Диенн и находят,  что он не умеет даже позвать извозчика,
то это приводит их в искреннее изумление.
     Я говорю об "изучении"  французского языка, потому что мы только ему  и
обучаем нашу молодежь. Если  мальчик говорит хорошо по-немецки, то это часто
принимается  за признак  отсутствия патриотизма;  а  для чего у  нас  тратят
все-таки  время  на   поверхностное  знакомство  с   французским  языком,  я
решительно  не  понимаю; это  просто смешно. Уж лучше разделить ретроградное
мнение, что полное незнание чужих языков - респектабельнее всего?
     В немецких  школах система  другая:  здесь один  час ежедневно посвящен
иностранному языку, чтобы  дети не забыли того, что  выучили  в прошлый раз.
Для развлечения не  приглашают никаких "коренных иностранцев", а учит немец,
который знает чужой язык, как свои пять пальцев. Мальчики не называют его ни
"жабой",   ни  "колбасой"  и  не  устраивают  на  его  уроках  состязаний  в
доморощенном остроумии. Окончив  школу, они могут  разговаривать не только о
перочинных ножиках  и  о  тетках садовников,  но  и о европейской  политике,
истории, о Шекспире - и об акробатах-музыкантах, если о них зайдет речь.
     Смотря  на немцев  с англо-саксонской  точки зрения, я, может  быть,  и
упрекну  их при  случае,  но многому  можно поучиться  у  них, в особенности
относительно разумного преподавания в школах.
     С  южной и  восточной стороны Ганновер окаймлен  великолепным парком. В
этом-то парке и произошла драма, в которой Гаррис сыграл главную роль.
     В  понедельник  после обеда мы  катались по широким  аллеям; кроме нас,
было  много  других велосипедистов  и вообще  гуляющей  публики, потому  что
тенистые дорожки парка - любимое место прогулок в послеобеденные часы. Среди
катающихся  мы  заметили  молодую  и  красивую  барышню  на совершенно новом
велосипеде. Видно  было, что она еще новичок, и чувствовалось, что  настанет
минута, когда  ей понадобится поддержка.  Гаррис, с врожденной ему рыцарской
вежливостью, предложил  нам не удаляться от барышни.  Он объяснил - уже не в
первый раз, - что у него есть собственные дочери (пока только одна), которые
со  временем  тоже  превратятся  в  красивых  взрослых  девиц;  поэтому  он,
естественно,   интересуется   всеми    взрослыми   красивыми   девицами   до
тридцатипятилетнего возраста - они напоминают ему семью и дом.
     Мы  проехали  мили  две,  когда заметили человека,  стоявшего на  месте
пересечения  пяти  аллей  и  поливавшего  зелень  из  рукава  помпы.  Рукав,
поддерживаемый маленькими  колесиками, тянулся  за ним, как огромный червяк,
из  пасти  которого  вырывалась сильная струя воды; человек  направлял ее  в
разные стороны,  то направо, то налево, то вверх, то вниз, поворачивая конец
рукава.
     - Это гораздо лучше, чем  наши  бочки с водой!  -  восторженно  заметил
Гаррис - он относится  строго ко всему британскому. - Гораздо проще, быстрее
и  экономнее!  Ведь   этим  способом  можно  в   пять   минут  полить  такое
пространство, какого не польешь с нашими перевозными бочками в полчаса.
     - Да! - иронически заметил Джордж, сидевший за моей спиной  на тандеме.
-  И этим способом также очень  легко промочить до нитки целую толпу, прежде
чем люди успеют уйти с дороги.
     Джордж  - в противоположность Гаррису -  британец  до  мозга  костей. Я
помню,  как сильно  Гаррис оскорбил  его патриотизм,  заметив однажды, что в
Англии следовало бы ввести гильотину.
     - Это гораздо аккуратнее, - прибавил он.
     -  Так что  ж, что  аккуратнее! - в  негодовании воскликнул Джордж. - Я
англичанин, и виселица мне куда милее!
     - Наши телеги  с  бочками, -- продолжал он, - отчасти неудобны, но  они
могут замочить тебе только ноги, и от них легко увернуться, а от такой штуки
не спрячешься ни за углом улицы, ни на лестнице соседнего дома.
     - А  мне доставляет удовольствие смотреть на них, - возразил  Гаррис. -
Эти люди так ловко обращаются со всей  этой  прорвой воды!  Я  видел, как  в
Страсбурге человек полил  огромную площадь, не оставив сухим ни одного дюйма
земли  и  не  замочив  ни  на  ком  ни  одной нитки.  Удивительно,  как  они
наловчились соразмерять  движения  руки с  расстоянием. Они могут остановить
струю воды  у  самых  твоих  носков, перенести ее через  голову и продолжать
поливку улицы от каблуков. Они могут...
     - Замедли-ка ход, - обратился ко мне в эту минуту Джордж.
     - Зачем? - спросил я.
     -  Я  хочу  сделать остановку. На этого  человека  действительно  стоит
посмотреть.  Гаррис  прав. Я  встану  за  дерево  и подожду, пока  он кончит
работу.  Кажется, представление уже начинается: он только что окатил собаку,
а теперь усердно поливает тумбу  с объявлениями. У этого артиста не хватает,
кажется, винтика в голове. Я предпочитаю обождать, пока он кончит.
     - Глупости! - отвечал Гаррис. - Не обольет же он тебя.
     - Вот я в этом и хочу убедиться.  -  И  Джордж, спрыгнув с  велосипеда,
стал за ствол могучего вяза и принялся набивать трубку.
     Мне не было охоты тащить тандем  самому - я тоже встал, прислонил его к
дереву и  присоединился  к  Джорджу. Гаррис  прокричал  нам,  что мы позорим
старую добрую Англию, или что-то в этом роде - и покатил дальше.
     В следующее  мгновение раздался нечеловеческий крик. Я  выглянул  из-за
дерева и увидел,  что отчаянные вопли испускала  молодая барышня, которую мы
обогнали, но о которой начисто забыли, с головой уйдя в обсуждение вопроса о
поливке.  Теперь она с отчаянной твердостью ехала прямо  сквозь густую струю
воды, направленную на нее  из рукава помпы.  Пораженная ужасом, она не могла
догадаться ни спрыгнуть, ни свернуть в сторону,  и ехала напрямик, продолжая
кричать  не  своим голосом.  А  человек был  или пьян, или слеп,  потому что
продолжал  лить  на  нее воду  с полнейшим  хладнокровием.  Со  всех  сторон
раздались крики и ругательства, но он не обращал на них внимания.
     Отеческое  чувство Гарриса  было возмущено.  Взволнованный  до  глубины
души,  он соскочил  с  велосипеда  и сделал  то, что  следовало:  подбежал к
человеку, чтобы остановить его. После  этого Гаррису оставалось бы удалиться
героем,   при  общих  аплодисментах;  но   вышло  так,   что  он   удалился,
напутствуемый оскорблениями и угрозами.
     Ему не хватило находчивости: вместо  того чтобы  завинтить кран помпы и
затем  поступить  с человеком по своему справедливому  усмотрению (он мог бы
обработать  его как  боксерскую грушу, и публика  вполне одобрила бы это)  -
Гаррис вздумал отнять у него рукав  помпы  и окатить в наказание его самого.
Но у человека мысль была, очевидно, такая же: не желая расставаться со своим
оружием, он решил воспользоваться им и промочить Гарриса насквозь.
     Результатом было то, что через несколько секунд они облили водой и всех
и  все  на  пятьдесят  шагов  в  окружности,   кроме  самих  себя.  Какой-то
освирепевший  господин  из публики,  которого  так  окатили,  что  ему  было
безразлично, какой еще вид может принять его наружность, выбежал на  арену и
присоединился к схватке. Тут  они втроем принялись азартно орудовать рукавом
по  всем  направлениям.  Могучая  струя то  взвивалась  к  небесам и  оттуда
низвергалась на площадь искрометным дождем, то они направляли  ее прямо вниз
на  аллеи,  - и тогда люди подскакивали,  не зная, куда деть  свои ноги,  то
водяной бич описывал круг на  высоте трех-четырех  футов от земли, заставляя
всех отбивать земной поклон.
     Никто  из  троих не хотел уступить, никто  не мог догадаться  повернуть
кран, -  словно они боролись со слепою  стихией. Через  сорок пять секунд  -
Джордж  следил по  часам  -  вся площадь была  очищена:  все  живые существа
исчезли,  кроме одной собаки, которая в сотый раз храбро вскакивала на ноги,
хотя ее моментально опять опрокидывало и относило  водой то на правом, то на
левом боку; тем не  менее  она лаяла  с негодованием, очевидно  считая такое
явление величайшим беспорядком в природе.
     Велосипедисты побросали свои машины  и  попрятались  за  деревья. Из-за
каждого ствола выглядывала возмущенная физиономия.
     Наконец  нашелся  умный   человек:  отчаянно  рискуя,  он  пробрался  к
водопроводной  тумбе  и завинтил  кран. Тогда из-за деревьев стали выползать
существа, в  большей или меньшей степени похожие на мокрые губки. Каждый был
возмущен, каждый хотел дать волю чувствам.
     Наружность  Гарриса  сильно  пострадала; сначала я не  мог  решить, что
будет более удобно  для его  доставки в гостиницу,  - корзина для  белья или
носилки.  Джордж выказал в данном  случае большую сообразительность, спасшую
Гарриса от гибели: стоя за дальним деревом, он остался сух и потому подоспел
к нему первым. Гаррис хотел было начать объяснение, но Джордж прервал его на
полуслове:
     - Садись на велосипед и  уноси ноги. Поезжай  зигзагами, на случай если
будут стрелять. Мы  поедем следом за тобой и будем им мешать. Они  не знают,
что ты из нашей компании, и - можешь положиться! - мы тебя не выдадим.
     Не  желая расцвечивать  книгу  собственной  фантазией,  я  показал  это
описание  самому Гаррису. Но он находит его преувеличенным:  он говорит, что
только "побрызгал" на  публику.  Однако когда я  предложил ему  сделать  для
проверки  опыт и  стать на расстоянии двадцати  пяти шагов  от  того  места,
откуда я "побрызгаю" на него из рукава помпы - он отказался.  Затем он нашел
еще  одно преувеличение,  уверяя,  что от катастрофы пострадало не несколько
десятков человек, а "душ шесть"; но  опять-таки,  когда я предложил съездить
вместе в Ганновер и  разыскать  всех, кого  он окатил, -  он уклонился и  от
этого.
     Таким образом, я  без зазрения совести могу считать мой рассказ  вполне
правдивым  описанием   события,  о  котором   часть  обывателей   Ганновера,
несомненно, с горечью вспоминает до сих пор.
     Выехав из Ганновера под вечер, мы благополучно добрались до Берлина как
раз вовремя, чтобы поужинать и  пройтись перед сном. Берлин -  несимпатичный
город, вся его жизненная активность слишком сосредоточена в самом  центре, а
вокруг  царит   безжизненный  покой.   Знаменитая   улица   Унтер-ден-Линден
представляет  попытку   соединить   Оксфорд-стрит  с   Елисейскими   полями;
получается  что-то  невнушительное,  некрасивое и  слишком  широкое.  Театры
изящны  и  хороши; здесь  на сценическую постановку  и  на  костюмы обращено
меньше внимания, чем на самые пьесы; последние не идут, как у нас, сотни раз
подряд, а чередуются, так  что вы можете  ходить в один и тот же театр целую
неделю на разные пьесы. Опера не достойна здания, в котором помещается.
     Кафе-шантаны имеют не развлекательный, а грубый и вульгарный характер.
     В  ресторанах  самое  большое  оживление замечается от  полночи до трех
часов утра; но после этого  большинство посетителей все-таки встает в семь и
принимается за работу, Берлинцы,  кажется,  разрешили вопрос, каким  образом
обходиться без сна.
     Я знаю  еще  только  один  город,  где жизнь  продолжается  ночью:  это
Петербург.  Но  там не встают так рано, как  в Берлине. В Петербурге ездят в
загородные парки после театров; там  оживление начинается только с полуночи:
едут  туда  в  санях  целых полчаса, и около  четырех  часов  утра  на  Неве
становится  тесно  от  возвращающейся  по домам  публики.  Это  представляет
удобство  для  тех,  кто  уезжает  с ранними  поездами:  можно поужинать  со
знакомыми и затем отправляться прямо на вокзал,  не затрудняя  ни других, ни
себя ранним вставаньем.
     Джордж и Гаррис  согласились со мной, что долго в Берлине оставаться не
стоит, а лучше ехать прямо в Дрезден. Везде можно увидеть то же самое, что в
Берлине,  за  исключением, конечно, самого  города; поэтому мы решили просто
покататься и осмотреть достопримечательности.  Швейцар  гостиницы представил
нам  обыкновенного извозчика,  говоря, что он все покажет и объяснит в самый
короткий  промежуток  времени. Мы согласились.  Как было условлено, извозчик
явился за  нами в  девять часов  утра;  это был  разумный,  бойкий,  знающий
человек; по-немецки  он говорил  чисто и понятно и даже  знал несколько слов
по-английски, которые прибавлял  для усиления речи. Словом, сам извозчик был
отличный; но его лошадь... Более несимпатичного животного я не встречал!
     Она отнеслась к нам самым враждебным образом, лишь только увидела  нас.
Я вышел из подъезда  первым. Она посмотрела сбоку и  оглядела меня с  ног до
головы  холодным, подозрительным  взглядом. Потом  повернулась  к  знакомому
коню,  стоявшему  перед  ней  нос  к  носу,  и  заметила  (лошадь  была  так
беззастенчива, а ее морда так выразительна, что я не мог бы ошибиться):
     - Какие чучела встречаются в летний сезон!
     В эту  минуту  вышел Джордж и остановился рядом  со  мной  на тротуаре.
Лошадь опять  оглянулась и посмотрела на моего друга... По всему ее туловищу
пробежала дрожь; даже не  дрожь, а судороги, на  какие  я считал  способными
только камелеопардов.  Очевидно, Джордж  произвел еще  более  отвратительное
впечатление, чем я.
     -  Поразительно!  -  заметила  она  опять,  обращаясь  к  знакомому.  -
Вероятно, есть такое место, где их специально выращивают.
     И  противная лошадь  принялась  слизывать  у себя  с левого  плеча мух,
словно  лишилась  в раннем детстве  родной матери и  выросла  под присмотром
кошки. Мы с Джорджем молча заняли свои места в экипаже в ожидании Гарриса.
     Он появился через минуту. Мне лично его костюм показался очень удачным:
белые фланелевые  брюки  до колен и  такая же  куртка  -  сшитые нарочно для
катанья в жаркую погоду; шляпа к этому костюму  была действительно не совсем
обыкновенная, но зато хорошо защищала от солнца.
     Лошадь  взглянула,  воскликнула:  "Liben Gott! [Боже мой! (нем.)]"  - и
понеслась  по  Фридрихштрассе, оставя на тротуаре Гарриса с извозчиком.  Нас
нагнали только на углу Доротеенштрассе.
     Я не  мог разобрать всего, что хозяин  сказал  своему коню, он  говорил
очень быстро и взволнованно; я уловил только несколько фраз:
     -  Надо же мне как-нибудь  зарабатывать деньги! Твоего мнения никто  не
спрашивает. Чего ты вмешиваешься? Знай свое дело, пока дают есть.
     Лошадь   прервала   выговор   очень  просто,   тронувшись   дальше   по
Доротеенштрассе.
     - Ну так  поедем, нечего разговаривать!  - отвечала она ясным лошадиным
языком. - Только будем по возможности держаться боковых улиц.
     Перед  Бранденбургскими воротами  извозчик остановился, сложил  кнут  и
вожжи и, сойдя с  козел,  начал нам рассказывать о  Тиргартене  и Рейхстаге.
Сообщив  его точную  длину, ширину  и высоту  (как настоящий гид), он только
сравнил  их  с афинскими "проповерлеями" - как  лошадь перестала лизать себе
ноги  и оглянулась на хозяина;  она ничего не сказала, только посмотрела. Он
запнулся и начал  нервно  рассказывать сначала;  на этот раз  ворота вышли у
него похожими на "порпирлеи"...
     Лошадь не стала  больше  слушать и повернула назад по Унтер-ден-Линден.
Извозчик  успел вскочить на козлы, но не мог уговорить ее вернуться куда  он
хотел. Она продолжала бежать  рысцой,  и по движению ее плеч видно было, что
она говорила примерно следующее:
     -  Ведь  они  уже  видели  ворота,  чего  ж  еще?  Довольно  с  них.  А
подробностей  ты сам  не знаешь: да они и не поняли бы тебя, даже если б  ты
знал все отлично.


     Так  продолжалось   наше  катанье  по   всем  главным  улицам;   лошадь
соглашалась останавливаться на  минуту, чтобы дать  нам расслышать  названия
мест,  но  все  объяснения и  описания  прерывала  моментально,  преспокойно
трогаясь дальше. Она рассуждала правильно:
     - Ведь  им  нужно только  рассказать  дома, что они  видели.  Если же я
ошибаюсь, и  они умнее, чем кажутся на вид, - то могут прочесть где-нибудь и
узнать больше, чем от моего старика, который видел только один путеводитель.
Кому может быть интересно,  сколько  футов в  какой-нибудь башне?  Ведь  это
забудешь  через  пять  минут!  А кто  вспомнит,  у того,  значит, нет ничего
другого  в  голове.  Хозяин раздражает меня своей болтовней.  Всем нам давно
пора завтракать!
     Подумавши,  я,  право,  не  могу упрекнуть  это  белоглазое животное  в
глупости. Во всяком случае, мне потом случалось иметь дело с  такими гидами,
при которых я был бы рад вмешательству чудаковатой лошади.
     Но "мы  не  ценим  милостей",  как говорят шотландцы; и  в тот  день на
голову странной лошади сыпались не благословения, а жестокие укоры.