World Art - сайт о кино, сериалах, литературе, аниме, играх, живописи и архитектуре.
         поиск:
в разделе:
  Кино     Аниме     Видеоигры     Музыка     Литература     Живопись     Архитектура   Вход в систему    Регистрация  
тип аккаунта: гостевой  

Антон Чехов

Скучная история






Часть 1


     Есть в России заслуженный профессор Николай Степанович такой-то, тайный
советник и кавалер;  у него  так  много  русских и иностранных орденов,  что
когда ему приходится  надевать  их,  то студенты  величают  его иконостасом.
Знакомство  у  него  самое аристократическое, по крайней  мере за  последние
25-30 лет в России нет и не было такого знаменитого ученого, с которым он не
был  бы  коротко  знаком.  Теперь  дружить  ему не с кем, но если говорить о
прошлом,  то длинный список его славных друзей заканчивается такими именами,
как Пирогов, Кавелин и  поэт Некрасов, дарившие его самой искренней и теплой
дружбой. Он состоит членом всех русских и трех  заграничных университетов. И
прочее,  и  прочее.  Все  это и  многое, что  еще  можно  было  бы  сказать,
составляет то, что называется моим именем.
     Это  мое  имя  популярно.  В  России оно  известно  каждому  грамотному
человеку,  а  за границею оно упоминается  с кафедр  с прибавкою известный и
почтенный.  Принадлежит  оно  к  числу тех немногих счастливых имен, бранить
которые  или упоминать их  всуе,  в публике и в печати  считается  признаком
дурного тона. Так это  и  должно  быть. Ведь  с  моим  именем  тесно связано
понятие о человеке  знаменитом, богато одаренном и  несомненно  полезном.  Я
трудолюбив  и вынослив, как  верблюд,  а это  важно, и  талантлив, а это еще
важнее. К тому же, к слову сказать, я воспитанный, скромный и честный малый.
Никогда  я  не совал  своего  носа  в  литературу  и в  политику,  не  искал
популярности в  полемике  с  невеждами, не читал  речей ни  на обедах, ни на
могилах своих товарищей... Вообще на моем ученом имени нет ни одного пятна и
пожаловаться ему не на что. Оно счастливо.
     Носящий это имя, то есть я, изображаю из себя человека 62 лет, с  лысой
головой, с вставными  зубами и  с неизлечимым tic'ом.  Насколько блестяще  и
красиво  мое  имя, настолько  тускл и безобразен я сам. Голова и руки у меня
трясутся от слабости; шея, как у одной тургеневской героини, похожа на ручку
контрабаса, грудь впалая, спина узкая. Когда я говорю или  читаю, рот у меня
кривится  в сторону;  когда  улыбаюсь  --  все  лицо  покрывается  старчески
мертвенными морщинами. Ничего нет внушительного в моей жалкой фигуре; только
разве  когда бываю я  болен tic ом,  у  меня  появляется  какое-то особенное
выражение,  которое  у всякого,  при  взгляде на меня, должно быть, вызывает
суровую внушительную мысль: "По-видимому, этот человек скоро умрет".
     Читаю  я  по-прежнему не худо; как и прежде, я могу удерживать внимание
слушателей  в  продолжение  двух   часов.  Моя  страстность,  литературность
изложения и юмор  делают почти незаметными недостатки моего  голоса, а  он у
меня сух, резок и певуч,  как  у ханжи.  Пишу же я  дурно. Тот кусочек моего
мозга, который заведует писательскою способностью, отказался служить. Память
моя ослабела, в  мыслях недостаточно последовательности,  и, когда я излагаю
их на бумаге, мне всякий раз  кажется, что я утерял чутье к  их органической
связи, конструкция  однообразна, фраза скудна и робка.  Часто пишу  я не то,
что  хочу;  когда пишу  конец, не помню начала. Часто я забываю обыкновенные
слова,  и  всегда  мне  приходится тратить много  энергии, чтобы  избегать в
письме  лишних фраз  и ненужных  вводных предложений  --  то  и другое  ясно
свидетельствует об упадке умственной деятельности. И замечательно, чем проще
письмо, тем  мучительнее мое  напряжение. За научной статьей я чувствую себя
гораздо  свободнее и умнее, чем  за поздравительным  письмом  или  докладной
запиской. Еще одно:  писать  по-немецки или английски  для  меня легче,  чем
по-русски.
     Что касается  моего теперешнего образа  жизни, то прежде всего я должен
отметить  бессонницу,  которою  страдаю  в  последнее  время. Если  бы  меня
спросили:   что  составляет  теперь   главную   и   основную  черту   твоего
существования? Я ответил  бы: бессонница. Как и прежде, по привычке, ровно в
полночь я раздеваюсь и ложусь в постель. Засыпаю я скоро, но во  втором часу
просыпаюсь,  и  с  таким  чувством,  как будто  совсем  не спал.  Приходится
вставать  с постели и зажигать  лампу. Час или два я хожу из  угла в угол по
комнате и рассматриваю давно знакомые картины  и фотографии. Когда надоедает
ходить,  сажусь  за свой  стол. Сижу  я неподвижно,  ни о  чем не думая и не
чувствуя никаких желаний;  если передо  мной  лежит книга,  то  машинально я
придвигаю ее к себе и читаю без всякого интереса. Так, недавно в одну ночь я
прочел машинально целый роман под странным названием: "О чем пела ласточка".
Или же я,  чтобы занять свое внимание, заставляю себя считать до тысячи, или
воображаю лицо кого-нибудь из товарищей и начинаю вспоминать: в каком году и
при  каких  обстоятельствах  он  поступил на службу?  Люблю прислушиваться к
звукам. То за  две комнаты  от меня быстро проговорит что-нибудь в бреду моя
дочь Лиза, то жена пройдет через залу со свечой и непременно  уронит коробку
со спичками, то скрипнет рассыхающийся шкап или неожиданно загудит горелка в
лампе -- и все эти звуки почему-то волнуют меня.
     Не спать ночью -- значит,  каждую минуту сознавать себя ненормальным, а
потому я с нетерпением жду утра и дня, когда я имею право не спать. Проходит
много томительного времени, прежде чем  на  дворе  закричит петух.  Это  мой
первый благовеститель.  Как только  он  прокричит, я уже знаю, что через час
внизу  проснется  швейцар  и,  сердито  кашляя,  пойдет  зачем-то  вверх  по
лестнице. А потом за окнами начнет мало-помалу  бледнеть  воздух, раздадутся
на улице голоса...
     День  начинается  у меня  приходом жены.  Она входит  ко  мне  в  юбке,
непричесанная, но уже  умытая, пахнущая  цветочным  одеколоном,  и  с  таким
видом, как будто вошла нечаянно, и всякий раз говорит одно и то же:
     -- Извини, я на минутку... Ты опять не спал?
     Затем она  тушит  лампу, садится около стола и  начинает говорить. Я не
пророк, но  заранее  знаю,  о чем  будет  речь. Каждое  утро одно  и  то же.
Обыкновенно,  после  тревожных   расспросов  о  моем  здоровье,   она  вдруг
вспоминает о нашем  сыне офицере, служащем в Варшаве. После двадцатого числа
каждого месяца мы высылаем ему по 50 рублей  -- это главным образом и служит
темою для нашего разговора.
     -- Конечно, это нам  тяжело,-- вздыхает жена,-- но пока он окончательно
не  стал  на  ноги,  мы  обязаны  помогать  ему. Мальчик на  чужой  стороне,
жалованье маленькое...  Впрочем, если хочешь, в будущем месяце мы пошлЈм ему
не пятьдесят, а сорок. Как ты думаешь?
     Ежедневный  опыт мог бы убедить жену, что расходы не  становятся меньше
оттого,  что  мы  часто говорим о  них, но  жена моя  не  признает  опыта  и
аккуратно  каждое утро рассказывает  и  о нашем офицере,  и о том, что хлеб,
славу  богу,  стал  дешевле, а сахар подорожал на  две копейки -- и все  это
таким тоном, как будто сообщает мне новость.
     Я  слушаю, машинально поддакиваю и, вероятно, оттого, что не спал ночь,
странные, ненужные мысли овладевают мной. Я смотрю на свою жену и удивляюсь,
как  ребЈнок.  В недоумении  я  спрашиваю  себя: неужели  эта старая,  очень
полная, неуклюжая женщина, с тупым выражением мелочной заботы и страха перед
куском хлеба, со взглядом, отуманенным постоянными мыслями о долгах и нужде,
умеющая говорить  только о расходах и улыбаться только дешевизне  -- неужели
эта  женщина была  когда-то  той самой  тоненькой Варею,  которую я страстно
полюбил  за хороший,  ясный  ум,  за  чистую  душу,  красоту и,  как  Отелло
Дездемону,  за "состраданье" к  моей  науке? Неужели это та  самая жена  моя
Варя, которая когда-то родила мне сына?
     Я напряженно всматриваюсь  в лицо сырой, неуклюжей старухи,  ищу  в ней
свою Варю, но от прошлого у ней уцелел только страх  за мое здоровье, да еще
манера мое  жалованье называть нашим жалованьем, мою шапку  -- нашей шапкой.
Мне  больно смотреть на нее, и чтобы утешить ее хоть немного, я  позволяю ей
говорить что угодно, и даже молчу, когда она несправедливо судит о людях или
журит меня за то, что я не занимаюсь практикой и не издаю учебников.
     Кончается  наш разговор всегда одинаково. Жена  вдруг вспоминает, что я
еще не пил чаю, и пугается.
     -- Что ж  это  я сижу? -- говорит она,  поднимаясь. -- Самовар давно на
столе, а я тут болтаю. Какая я стала беспамятная, господи!
     Она быстро идет и останавливается у двери, чтобы сказать:
     -- Мы Егору должны за пять месяцев. Ты это знаешь? Не следует запускать
жалованья  прислуге,  сколько раз  говорила!  Отдать за месяц  десять рублей
гораздо легче, чем за пять месяцев -- пятьдесят!
     Выйдя за дверь, она опять останавливается и говорит:
     -- Никого  мне  так не жаль, как  нашу  бедную Лизу.  Учится  девочка в
консерватории,  постоянно в хорошем обществе, а  одета бог  знает как. Такая
шубка, что на  улицу стыдно  показаться. Будь  она чья-нибудь другая, это бы
еще ничего,  но  ведь все  знают, что  ее отец знаменитый профессор,  тайный
советник!
     И,  попрекнув  меня  моим  именем  и  чином,  она  наконец  уходит. Так
начинается мой день. Продолжается он не лучше.
     Когда я пью чай, ко мне входит моя Лиза, в шубке, в шапочке и с нотами,
уже совсем  готовая, что.бы идти  в консерваторию. Ей 22  года.  На вид  она
моложе,  хороша  собой и  немножко похожа на мою жену в молодости. Она нежно
целует меня в висок и в руку и говорит:
     -- Здравствуй, папочка. Ты здоров?
     В детстве она очень любила мороженое, и мне часто приходилось водить ее
в кондитерскую. Мороженое  для нее  было мерилом всего прекрасного.  Если ей
хотелось похвалить меня, то она говорила:"Ты, папа, сливочный". Один пальчик
назывался  у  нее  фисташковым,  другой сливочным,  третий малиновым и  т.д.
Обыкновенно, когда по утрам она приходила ко мне здороваться,  я  сажал ее к
себе на колени и, целуя ее пальчики, приговаривал:
     -- Cливочный... фисташковый... лимонный...
     И  теперь,  по   старой  памяти,  я  целую   пальцы   Лизы  и  бормочу:
"фисташковый... сливочный...лимонный...", но выходит у меня совсем  не то. Я
холоден,  как мороженое, и мне  стыдно. Когда входит ко мне дочь  и касается
губами моего виска, я вздрагиваю, точно в висок жалит меня пчела, напряженно
улыбаюсь и отворачиваю  свое лицо. С  тех пор, как  я страдаю бессонницей, в
моем  мозгу  гвоздем  сидит  вопрос:  дочь  моя часто видит, как я,  старик,
знаменитый человек, мучительно краснею оттого, что  должен лакею; она видит,
как часто забота о мелких  долгах заставляет меня бросать работу и  по целым
часам  ходить из угла в  угол и  думать, но отчего же она ни  разу тайком от
матери  не  пришла  ко  мне  и не шепнула:  "Отец, вот  мои  часы, браслеты,
сережки, платья... Заложи все это, тебе нужны деньги..."? Отчего она,  видя,
как я  и мать, поддавшись ложному  чувству, стараемся скрыть  от  людей свою
бедность,  отчего  она  не  откажется  от  дорогого  удовольствия заниматься
музыкой? Я бы не принял ни часов, ни браслетов, ни  жертв, храни меня бог,--
мне не это нужно.

весь текст сразу | следующая часть -->


Антон Чехов, «Скучная история», часть:  









Реклама на сайте | Ответы на вопросы | Написать сообщение администрации

Материалы сайта предназначены для лиц 18 лет и старше.
Права на оригинальные тексты, а также на подбор и расположение материалов принадлежат www.world-art.ru. Работаем для вас с 2003 года.
Основные темы сайта World Art: фильмы и сериалы | компьютерные игры и видеоигры | аниме и манга | литература | живопись | архитектура