World Art - сайт о кино, сериалах, литературе, аниме, играх, живописи и архитектуре.
         поиск:
в разделе:
  Кино     Аниме     Видеоигры     Музыка     Литература     Живопись     Архитектура   Вход в систему    Регистрация  
тип аккаунта: гостевой  

Лев Толстой

Отрочество (1854)

Год издания: 1987 г.
Издатель: Правда
OCR: Michael Seregin





Часть 1


               Глава I. ПОЕЗДКА НА ДОЛГИХ


   Снова поданы два экипажа к крыльцу петровского дома: один -
карета, в которую садятся Мими, Катенька, Любочка, горничная и
сам приказчик Яков, на козлах; другой - бричка, в которой едем
мы с Володей и недавно взятый с оброка лакей Василий.
   Папа, который несколько дней после нас должен тоже приехать
в  Москву,  без шапки стоит на крыльце и крестит окно кареты и
бричку.
   "Ну,  Христос  с  вами!  трогай!" Яков и кучера (мы едем на
своих)  снимают  шапки  и  крестятся. "Но, но! с богом!" Кузов
кареты  и  брички  начинают подпрыгивать по неровной дороге, и
березы  большой  аллеи  одна  за  другой  бегут  мимо нас. Мне
нисколько  не  грустно:  умственный взор мой обращен не на то,
что я оставляю, а на то, что ожидает меня. По мере удаления от
предметов,  связанных  с тяжелыми воспоминаниями, наполнявшими
до сей поры мое воображение, воспоминания эти теряют свою силу
и  быстро  заменяются отрадным чувством сознания жизни, полной
силы, свежести и надежды.
   Редко  провел  я  несколько дней - не скажу весело: мне еще
как-то  совестно  было  предаваться веселью, - но так приятно,
хорошо,  как  четыре  дня  нашего  путешествия.  У  меня перед
глазами  не  было  ни  затворенной двери комнаты матушки, мимо
которой я не мог проходить без содрогания, ни закрытого рояля,
к  которому не только не подходили, но на который и смотрели с
какою-то  боязнью, ни траурных одежд (на всех нас были простые
дорожные  платья),  ни всех тех вещей, которые, живо напоминая
мне невозвратимую потерю, заставляли меня остерегаться каждого
проявления  жизни  из  страха  оскорбить как-нибудь ее память.
Здесь,   напротив,   беспрестанно  новые  живописные  места  и
предметы  останавливают  и развлекают мое внимание, а весенняя
природа вселяет в душу отрадные чувства - довольства настоящим
и светлой надежды на будущее.
   Рано,  рано утром безжалостный и,  как всегда бывают люди в
новой должности,  слишком усердный Василий сдергивает одеяло и
уверяет,  что пора ехать и все уже готово.  Как ни жмешься, ни
хитришь,  ни  сердишься,  чтобы  хоть  еще  на  четверть  часа
продлить сладкий утренний сон,  по  решительному лицу  Василья
видишь,  что  он  неумолим и  готов еще  двадцать раз сдернуть
одеяло, вскакиваешь и бежишь на двор умываться.
   В сенях уже кипит самовар, который, раскрасневшись как рак,
раздувает  Митька-форейтор; на дворе сыро и туманно, как будто
пар  подымается  от  пахучего  навоза; солнышко веселым, ярким
светом  освещает  восточную  часть  неба,  и  соломенные крыши
просторных  навесов,  окружающих  двор,  глянцевиты  от  росы,
покрывающей  их.  Под  ними виднеются наши лошади, привязанные
около   кормяг,  и  слышно  их  мерное  жевание.  Какая-нибудь
мохнатая Жучка, прикорнувшая перед зарей на сухой куче навоза,
лениво   потягивается  и,  помахивая  хвостом,  мелкой  рысцой
отправляется   в  другую  сторону  двора.  Хлопотунья  хозяйка
отворяет скрипящие ворота, выгоняет задумчивых коров на улицу,
по  которой  уже  слышны  топот,  мычание  и  блеяние стада, и
перекидывается   словечком   с   сонной  соседкой.  Филипп,  с
засученными  рукавами  рубашки,  вытягивает  колесом  бадью из
глубокого колодца, плеская светлую воду, выливает ее в дубовую
колоду,  около которой в луже уже полощутся проснувшиеся утки;
и  я  с  удовольствием  смотрю  на  значительное, с окладистой
бородой,  лицо  Филиппа  и  на толстые жилы и мускулы, которые
резко  обозначаются на его голых мощных руках, когда он делает
какое-нибудь усилие.
   За перегородкой, где спала Мими с девочками и из-за которой
мы   переговаривались  вечером,   слышно  движенье.   Маша   с
различными предметами, которые она платьем старается скрыть от
нашего любопытства,  чаще и  чаще пробегает мимо нас,  наконец
отворяется дверь, и нас зовут пить чай.
   Василий, в припадке излишнего усердия, беспрестанно вбегает
в  комнату,  выносит  то  то,  то  другое,  подмигивает  нам и
всячески  упрашивает  Марью  Ивановну  выезжать  ранее. Лошади
заложены   и  выражают  свое  нетерпение,  изредка  побрякивая
бубенчиками;  чемоданы,  сундуки,  шкатулки и шкатулочки снова
укладываются,  и  мы садимся по местам. Но каждый раз в бричке
мы находим гору вместо сидения, так что никак не можем понять,
как  все  это  было  уложено  накануне  и  как теперь мы будем
сидеть;  особенно  один  ореховый  чайный  ящик  с треугольной
крышкой,  который  отдают  к  нам  в бричку и ставят под меня,
приводит  меня  в  сильнейшее негодование. Но Василий говорит,
что это обомнется, и я принужден верить ему.
   Солнце  только  что  поднялось  над сплошным белым облаком,
покрывающим    восток,    и    вся    окрестность    озарилась
спокойно-радостным светом. Все так прекрасно вокруг меня, а на
душе  так  легко  и  спокойно...  Дорога широкой, дикой лентой
вьется  впереди,  между  полями  засохшего  жнивья и блестящей
росою зелени; кое-где при дороге попадается угрюмая ракита или
молодая  березка  с  мелкими клейкими листьями, бросая длинную
неподвижную  тень на засохшие глинистые колеи и мелкую зеленую
траву   дороги...  Однообразный  шум  колес  и  бубенчиков  не
заглушает песен жаворонков, которые вьются около самой дороги.
Запах съеденного молью сукна, пыли и какой-то кислоты, которым
отличается наша бричка, покрывается запахом утра, и я чувствую
в душе отрадное беспокойство, желание что-то сделать - признак
истинного наслаждения.
   Я не успел помолиться на постоялом дворе; но так как уже не
раз замечено мною, что в тот день, в который я по каким-нибудь
обстоятельствам  забываю  исполнить  этот   обряд,   со   мною
случается какое-нибудь  несчастие,  я  стараюсь исправить свою
ошибку:  снимаю фуражку,  поворачиваясь в  угол брички,  читаю
молитвы и  крещусь под  курточкой так,  чтобы  никто не  видал
этого. Но тысячи различных предметов отвлекают мое внимание, и
я  несколько раз сряду в  рассеянности повторяю одни и  те  же
слова молитвы.
   Вот   на   пешеходной  тропинке,   вьющейся  около  дороги,
виднеются какие-то медленно движущиеся фигуры:  это богомолки.
Головы их  закутаны грязными платками,  за  спинами берестовые
котомки, ноги обмотаны грязными, оборванными онучами и обуты в
тяжелые   лапти.   Равномерно   размахивая  палками   и   едва
оглядываясь на  нас,  они  медленным тяжелым шагом подвигаются
вперед одна за другою,  и меня занимают вопросы:  куда,  зачем
они идут?  долго ли  продолжится их  путешествие,  и  скоро ли
длинные  тени,  которые они  бросают на  дорогу,  соединятся с
тенью ракиты,  мимо которой они  должны пройти.  Вот  коляска,
четверкой,  на почтовых быстро несется навстречу. Две секунды,
и  лица,  на  расстоянии  двух  аршин,  приветливо,  любопытно
смотревшие на нас, уже промелькнули, и как-то странно кажется,
что эти лица не имеют со мной ничего общего и  что их никогда,
может быть, не увидишь больше.
   Вот  стороной  дороги  бегут  две потные, косматые лошади в
хомутах  с  захлестнутыми за шлеи постромками, и сзади, свесив
длинные  ноги  в  больших  сапогах по обеим сторонам лошади, у
которой  на холке висит дуга и изредка чуть слышно побрякивает
колокольчиком,  едет  молодой парень ямщик и, сбив на одно ухо
поярковую  шляпу,  тянет какую-то протяжную песню. Лицо и поза
его  выражают  так  много ленивого, беспечного довольства, что
мне кажется, верх счастия быть ямщиком, ездить обратным и петь
грустные   песни.   Вон   далеко   за   оврагом  виднеется  на
светло-голубом  небе деревенская церковь с зеленой крышей; вон
село,  красная  крыша барского дома и зеленый сад. Кто живет в
этом  доме? есть ли в нем дети, отец, мать, учитель? Отчего бы
нам  не поехать в этот дом и не познакомиться с хозяевами? Вот
длинный   обоз  огромных  возов,  запряженных  тройками  сытых
толстоногих лошадей, который мы принуждены объезжать стороною.
"Что  везете?"  -  спрашивает  Василий  у  первого  извозчика,
который,  спустив огромные ноги с грядок и помахивая кнутиком,
долго   пристально-бессмысленным   взором  следит  за  нами  и
отвечает что-то только тогда, когда его невозможно слышать. "С
каким  товаром?"  -  обращается  Василий  к  другому  возу, на
огороженном  передке которого, под новой рогожей, лежит другой
извозчик. Русая голова с красным лицом и рыжеватой бородкой на
минуту  высовывается  из-под  рогожи, равнодушно-презрительным
взглядом  окидывает  нашу  бричку  и  снова скрывается - и мне
приходят  мысли,  что,  верно,  эти извозчики не знают, кто мы
такие и откуда и куда едем?..
   Часа полтора углубленный в  разнообразные наблюдения,  я не
обращаю внимания на кривые цифры,  выставленные на верстах. Но
вот  солнце начинает жарче печь  мне  голову и  спину,  дорога
становится пыльнее, треугольная крышка чайницы начинает сильно
беспокоить меня,  я  несколько  раз  переменяю положение:  мне
становится  жарко,   неловко  и   скучно.   Все  мое  внимание
обращается на  верстовые столбы и  на  цифры,  выставленные на
них;   я  делаю  различные  математические  вычисления  насчет
времени,  в которое мы можем приехать на станцию.  "Двенадцать
верст составляют треть тридцати шести,  а до Липец сорок одна,
следовательно, мы проехали одну треть и сколько?" и т. д.
   - Василий, - говорю я, когда замечаю, что он начинает удить
рыбу на козлах, - пусти меня на козлы, голубчик.
   Василий  соглашается. Мы переменяемся местами: он тотчас же
начинает  храпеть  и  разваливается  так,  что в бричке уже не
остается больше ни для кого места; а передо мной открывается с
высоты, которую я занимаю, самая приятная картина: наши четыре
лошади,  Неручинская,  Дьячок,  Левая коренная и Аптекарь, все
изученные  мною  до  малейших  подробностей и оттенков свойств
каждой.
   - Отчего это  нынче Дьячок на  правой пристяжке,  а  не  на
левой, Филипп? - несколько робко спрашиваю я.
   - Дьячок?
   - А Неручинская ничего не везет, - говорю я.
   - Дьячка  нельзя  налево  впрягать,  -  говорит Филипп,  не
обращая  внимания  на  мое  последнее замечание,  -  не  такая
лошадь, чтоб его на левую пристяжку запрягать. Налево уж нужно
такую лошадь,  чтоб,  одно слово,  была лошадь, а это не такая
лошадь.
   И  Филипп с  этими словами нагибается на  правую сторону и,
подергивая вожжой  из  всех  сил,  принимается стегать бедного
Дьячка по хвосту и по ногам,  как-то особенным манером, снизу,
и,  несмотря на то, что Дьячок старается из всех сил и воротит
всю бричку,  Филипп прекращает этот маневр только тогда, когда
чувствует  необходимость отдохнуть и  сдвинуть  неизвестно для
чего свою шляпу на один бок,  хотя она до этого очень хорошо и
плотно сидела на  его  голове.  Я  пользуюсь такой  счастливой
минутой и  прошу Филиппа дать мне  поправить.  Филипп дает мне
сначала одну вожжу,  потом другую;  наконец все шесть вожжей и
кнут переходят в мои руки, и я совершенно счастлив. Я стараюсь
всячески подражать Филиппу,  спрашиваю у него,  хорошо ли?  но
обыкновенно кончается тем,  что  он  остается мною  недоволен:
говорит,  что та много везет, а та ничего не везет, высовывает
локоть из-за  моей  груди и  отнимает у  меня вожжи.  Жар  все
усиливается,  барашки начинают вздуваться, как мыльные пузыри,
выше и  выше,  сходиться и принимают темно-серые тени.  В окно
кареты  высовывается рука  с  бутылкой и  узелком;  Василий  с
удивительной ловкостью на ходу соскакивает с  козел и приносит
нам ватрушек и квасу.
   На  крутом  спуске  мы  все  выходим  из  экипажей и иногда
вперегонки  бежим  до  моста,  между  тем  как Василий и Яков,
подтормозив колеса, с обеих сторон руками поддерживают карету,
как  будто  они  в  состоянии удержать ее, ежели бы она упала.
Потом,  с позволения Мими, я или Володя отправляемся в карету,
а  Любочка  или  Катенька  садятся  в  бричку. Перемещения эти
доставляют  большое  удовольствие  девочкам,  потому  что  они
справедливо  находят,  что в бричке гораздо веселей. Иногда во
время  жара,  проезжая  через  рощу,  мы  отстаем  от  кареты,
нарываем   зеленых   веток  и  устраиваем  в  бричке  беседку.
Движущаяся  беседка  во  весь  дух  догоняет карету, и Любочка
пищит  при  этом самым пронзительным голосом, чего она никогда
не  забывает делать при каждом случае, доставляющем ей большое
удовольствие.
   Но  вот  и  деревня, в которой мы будем обедать и отдыхать.
Вот   уж   запахло   деревней   -  дымом,  дегтем,  баранками,
послышались  звуки говора, шагов и колес; бубенчики уже звенят
не  так,  как в чистом поле, и с обеих сторон мелькают избы, с
соломенными кровлями, резными тесовыми крылечками и маленькими
окнами  с  красными  и  зелеными  ставнями,  в которые кое-где
просовывается  лицо любопытной бабы. Вот крестьянские мальчики
и   девочки   в  одних  рубашонках:  широко  раскрыв  глаза  и
растопырив  руки,  неподвижно  стоят  они  на одном месте или,
быстро  семеня в пыли босыми ножонками, несмотря на угрожающие
жесты  Филиппа,  бегут  за экипажами и стараются взобраться на
чемоданы,  привязанные сзади. Вот и рыжеватые дворники с обеих
сторон  подбегают  к  экипажам  и  привлекательными  словами и
жестами  один  перед  другим  стараются  заманить проезжающих.
Тпрру!  Ворота  скрипят,  вальки  цепляют  за  воротища,  и мы
въезжаем на двор. Четыре часа отдыха и свободы!
весь текст сразу | следующая часть -->


Лев Толстой, «Отрочество», часть:  









Реклама на сайте | Ответы на вопросы | Написать сообщение администрации

Материалы сайта предназначены для лиц 18 лет и старше.
Права на оригинальные тексты, а также на подбор и расположение материалов принадлежат www.world-art.ru. Работаем для вас с 2003 года.
Основные темы сайта World Art: фильмы и сериалы | компьютерные игры и видеоигры | аниме и манга | литература | живопись | архитектура